Чтение онлайн

Сказал и понял, что готов хоть сейчас сесть за пьесу, хоть здесь, в коридоре, на мешке. Но в эти мечты вклинилась мысль о бебрике, о «праве первородства», проданном за десять тысяч долларов.

— Ну ничего! — вслух утешил себя Май. — Зато сейчас я хочу думать о пьесе. Она будет такая, такая…

Май неуклюже взмахнул руками, не имея больше слов, и обдал артиста долгим медовым взглядом. Мандрыгин не выдержал, сдался — кивком позвал Мая за собой. Они молча вернулись в зал. Гришаня читал книгу, вытянувшись на раскладушке; он дружески улыбнулся Маю, ничуть не удивившись его возвращению.

— Про что пьеса? — хлестко спросил Мандрыгин, усевшись за стол.

— Про вас, — без колебаний ответил Май, присаживаясь напротив, так, чтобы видеть и артиста, и Гришаню. — Я напишу пьесу про вас.

— Премного благодарен-с, но мне эта тема скучна, — небрежно сказал Василий и огрызнулся: — Почем я знаю, вдруг вы бездарь?

Май испугался до мути в глазах. Он был суеверен и живо представил, что бебрик очень скоро обескровит его талант. О, подлая халтура из-за подлых денег!..

Мандрыгин с минуту любовался эффектом своей реплики и жалостливо утешил:

— Ладно. Не бездарь. Вы больше похожи на городского сумасшедшего.

— А вы сами — кто? — озлился Май. — Вы не городской сумасшедший? Поглядите на себя: не человек, а закорючка! Арбузный хвост! Гормотун! Шляетесь по Петербургу с вертепом, пляшете «Камаринскую» на фоне идиотского сфинкса! А тем временем какой-нибудь недоделанный актеришка, бездарь первостатейная, ваши законные роли играет, Хлестакова, к примеру!

— Только без лести, — грубовато обронил польщенный Василий и с опаской спросил: — Вы, случаем, не бомж? Может, вам надо попросту ночь где-то перекантоваться?

Май молча вытащил из пакета паспорт. Василий принялся изучать документ, причем Гришаня присоединился к другу, отложив раскрытую книгу. Май машинально взглянул на страницы, заполненные готическим немецким шрифтом, и почему-то не удивился.

— Тэк-с, — противно крякнул Мандрыгин, прервав изучение паспорта. — Вы — Май Семен Исаакович. Ну, предположим.

— Что это за «ну»? — возмутился Май. — В чем вы меня подозреваете?

Гришаня фыркнул, а Мандрыгин сказал еще более противным голосом:

— Вы, значит, караколпак? Оригинально, что именно через «о». Исаакович — и караколпак. Странно! Уму непостижимо.

— Где? — всполошился Май, но тотчас опомнился и стыдливо объяснил, стуча пальцем по глупому слову, криво начертанному над своей фамилией: — Это Щипицын напакостил! Вообще-то он яркий человек: авиамоделист, полиглот, виртуозно играет на губной гармошке, регулярно и легко — как за куревом — выходит в астрал, но… когда напивается, ведет себя по-скотски. Я к нему тогда пришел в черной шапке, жена связала на скорую руку… Щипицын и пошутил: «кара» — это «черный», а «колпак» — моя вязаная шапчонка…

— Вопрос исчерпан, — кивнул Василий, перемигнувшись с Гришаней. — Значит, вы — писатель. Что же вы написали?

Май вытащил из пакета свою книгу. Мандрыгин недоверчиво повертел ее в руках.

— «Мысли о прогрессе. Из приватной переписки Трофима Денисовича Лысенко и Герберта Джорджа Уэллса», — громко прочитал он. — Уэллса я знаю. Фантаст. А Лысенко что за тип?

— Тоже фантаст. В своем роде.

Гришаня заинтересованно хмыкнул и устроился поудобнее: сел на раскладушке, прислонившись к рыжему боку летящего на стене черта.

— Держись, Май. Экзамен сдаешь на писателя, — сурово объявил Мандрыгин, наугад раскрыл книгу и начал читать: — «Уважаемый господин Лысенко! Вчера я беседовал с Его Величеством о будущем урожае пшеницы, не скрывая своих сомнений относительно качества зерна. „Раз на раз не приходится, — заметил король и неожиданно поинтересовался: — Выращивают ли в Советской России деревья какао?“ Я ответил отрицательно, аргументируя это тем, что в СССР суровый климат. Но вопрос Его Величества все же смутил меня, и я обращаюсь за разъяснениями к Вам, господин Лысенко. Искренне Ваш Г. Дж. Уэллс».

— Ну! Что вы умолкли? — нервно спросил Май. — Что вам непонятно?

— У меня осталась тень сомнения: вдруг вы какого-то Мая прикокнули и сперли его барахло, паспорт и книжку, — Василий вздохнул и каверзно заключил: — Если вы — настоящий, то будьте любезны вспомнить, что этот Лысенко ответил Уэллсу, желательно дословно.

Май начал вспоминать, не смутившись ни глупым подозрением, ни тем, что Гришаня неотрывно смотрит ему в рот.

— «Уважаемый господин Уэллс! Меня удивила сама постановка вопроса о деревьях какао: растут — не растут. Растут! И еще как растут! И где — в Сибири! В тайге! Наши кондитерские фабрики наладили производство превосходных конфет „Шоколадные таежные“. Покойный писатель А. М. Горький был большой охотник до этих сладостей. Доходило до курьезов. Бывало, увидит великий старик на обеде в Кремле коробочку „Шоколадных таежных“ и цоп! — потихоньку в карман тащит, сколько может. И самому весело, и всем вокруг тоже! „Ох, не доведет вас до добра эта любовь к сладкому“, — говаривал писателю товарищ Сталин, по-доброму усмехаясь в усы. Посылаю вам, господин Уэллс, подарочный набор „Шоколадных таежных“ — от щедрой славянской души! С дружеской приязнью Трофим Лысенко».

Май пресекся. Ему вдруг показалось, что книга бездарна и слушателям стыдно за него. Но Гришаня засмеялся, встал и тихонько, ласково похлопал Мая ладонью по голове. Василий молчал, невозмутимо взирая на это изъявление признательности. Молчал и Май, не зная, что теперь делать. Гришаня забрал у него книгу, рухнул на раскладушку и повернулся к стене — к Вакуле с чертом. Вакуле было все равно; он будто дремал в полете, сберегая силы для встречи с царицей. Черт же из любопытства скосил поросячьи глазки на открытую страницу, но попусту — неграмотный он был.

— У меня сегодня ночью выступление, — сказал Василий, катая по столу яблоко.

Май понял это как намек, вылез из-за стола и, кивнув на прощание, потащился прочь.

— Сортир рядом с ванной, — кинул вслед артист. — Вы ведь сортир искать отправились?

— Я домой, — понуро сказал Май.

— Что так приспичило? Дети плачут? Теща беснуется? Не надо торопить события. За мной придет машина, я вас подброшу до дома.

Май гордо — как олень — вскинул голову, но тут же споткнулся о знакомый мешок и шмякнулся на него, подняв тучу меловой пыли. «Так тебе, идиоту, и надо!» — пролепетал он, шатко поднимаясь.