Чтение онлайн

Гюстав в юности: «Бывают дни, когда мне хочется быть женщиной». Гюстав в зрелости: «Мадам Бовари — это я». Когда один из его врачей сказал ему, что он капризен, как старая женщина, он посчитал замечание «глубоким».

Отшельник Круассе. Первый писатель-модернист. Отец Реализма. Убийца Романтизма. Понтонный мост, связавший Бальзака с Джойсом. Предтеча Пруста. Медведь в своей берлоге. Буржуа-буржуазофоб. В Египте — «отец усатых», Сен-Поликарп, Крушар, Карафон; Главный викарий, Майор, Старый сеньор, Идиот салонов. Все эти прозвища достались человеку, который был равнодушен к облагораживающим формам обращения: «Честь обесчещивает, титулы развращают, служба отупляет».

В девятнадцатом веке, чтобы считаться гением, надо было переболеть сифилисом. Геройский знак храбрости получили Флобер, Доде, Мопассан, Жюль де Гонкур, Бодлер и другие. Были ли великие писатели, избежавшие этого? Если были, то они, возможно, оказались гомосексуалистами!

Стратагема, позволившая Флоберу-писателю избежать обычной карьеры, а Флоберу-человеку сделать шаг в сторону от обыденности жизни. Вопрос лишь в том, до какого психологического уровня доведена эта тактика. Являлись ли симптомы болезни сильнейшими психосоматическими явлениями? Чересчур было бы банальным, если бы оказалось, что у него была всего лишь эпилепсия.

Это честный рассказ, что бы вы о нем ни думали. Когда она умирает, в первое мгновение вы не удивлены этому. Ведь какая-то часть любви готовится к смерти. Вы уверены в своей любви, когда она умирает. Вы правильно поняли. Это часть всего.

Безумие приходит потом. А за ним идет одиночество: но не то, всем видимое, которого вы ждали, и еще не изведанный вами удел мученичества вдовства, а просто одиночество. Вы ожидаете нечто вроде геологического сдвига — вихрь в скалистом каньоне, — но ничего этого не будет. Останется тоска, печаль, постоянные и однообразные, как служба. А что говорим вам мы, врачи? Мне очень жаль, миссис Бланк, время печали неизбежно, но поверьте, оно пройдет, вы придете в себя; вот эти две пилюльки — каждый вечер; я посоветовал бы вам, миссис Бланк, чем-нибудь заняться, новый интерес: починка машины, занятия художественной гимнастикой. Не беспокойтесь, пройдет полгода, и мы снова увидим вас прежней, приходите в любое время, если нужно; да, сестра, если пациентка позвонит, повторите ей мои прежние предписания; нет, мне не обязательно видеть ее, в конце концов, это не она умерла, не так ли? Надо в жизни видеть светлую сторону. Кстати, напомните мне ее фамилию.

А потом это случается с тобой. В этом нет ни величия, ни достоинства. Для твоей печали масса времени; ничего, кроме времени. Бувар и Пекюше записали в своих «Копиях» некий совет на тему: «Как забыть умерших друзей»; Тротул (школа Салерно) говорит: надо съесть сердце чучела совы. Я, возможно, в конце концов воспользуюсь этим советом. Я попытался пить, но к чему это меня привело? Становишься пьян, только и всего. Говорят, надо трудиться, работа спасает от всего. Это не так, от нее я даже не получал спасительной усталости; более того — она привела бы к невротической летаргии. Но всегда остается надежда на время. Подожди, пройдет время. Больше времени, еще больше… У тебя много времени впереди.

Многие думают, что мне хочется поговорить. «Хотите поговорить об Эллен?» — спрашивают они, намекая на то, что их не смутит, если у меня не выдержат нервы. Иногда говорю с ними, иногда нет, но это ничего не меняет. Все равно произносишь не те слова; вернее, тех, нужных слов не существует. «…Человеческая речь подобна надтреснутому котлу, и мы выстукиваем на нем медвежьи пляски, когда нам хотелось бы растрогать своей музыкой звезды». Говоришь и сам сознаешь, сколь нелеп и убог язык осиротевшего человека. Ты словно говоришь о чужом горе. Я любил ее; мы были счастливы; мне не хватает ее. Она не любила меня; мы были несчастливы; мне не хватает ее. Выбор молитв невелик: достаточно бормотать слова.

«Это тяжело, Джеффри, но ты оправишься. Я не умаляю глубину твоего горя, но я достаточно повидал в этой жизни и знаю, что ты выдержишь». (Нет, миссис Бланк эти пилюли можете выпить все сразу, они не убьют вас) Ты придешь в себя, это точно. Через год, через пять лет но не так, как вырвавшийся из темноты туннеля на свет солнца поезд, который, громко стуча колесами, уже спускается по склону к Каналу. Ты оправишься, как чайка еле выбравшаяся из густого пятна нефти на воде. Ее оперение в мазуте и прилипло к ней навсегда.

И все же ты о ней думаешь каждый день. Иногда, устав любить ее мертвой, представляешь ее себе живой чтобы поговорить, услышать одобрение. После смерти матери Флобер нередко заставлял экономку надевать старенькое клетчатое платье его матери, чтобы «удивить» себя воспоминаниями. Иногда помогало, иногда нет; семь лет спустя после ее смерти, увидев это старенькое клетчатое платьице, снова бродившее по дому, он мог расплакаться навзрыд. Что это было? Победа над собой или неудача? Воспоминание или потакание своему малодушию? «Скорбь это грех» (1878).

Или это попытка чем-то отодвинуть в памяти образ Эллен. Сейчас, когда я вспоминаю ее, я стараюсь тут же представить бурю с градом в Руане в 1853 году. «Невиданной силы буря с градом», — сообщал Флобер в письме к Луизе. В Круассе были сорваны шпалеры, иссечены градом цветники, в огороде все вырвано с корнем. Где-то, должно быть, погибли урожаи на полях, и повсюду выбиты стекла. Буре радовались лишь стекольщики да Гюстав. Вообще разрушение привело его в восторг— за какие-то пять минут госпожа Природа восстановила первородный порядок вещей вместо временного, искусственного, успешным создателем которого со свойственной ему самоуверенностью считал себя человек. Есть ли что глупее, чем часы в виде арбуза, восклицал Гюстав, радуясь, что град разбил все стекла. «Люди легко верят тому, что солнце светит лишь для того, чтобы росла капуста».

Это письмо всегда успокаивает меня. Солнце светит не только для того, чтобы помочь расти капусте; и я рассказываю вам правдивую историю.

Эллен родилась в 1920 году, вышла замуж в 1940-м, родила в 1942-м и 1946-м годах, умерла в 1975-м.

Я начну сначала. Люди маленького роста всегда кажутся аккуратными, не так ли? Но Элен не была такой. Ростом она была чуть выше пяти футов, но была неуклюжа, всегда на что-то натыкалась и что-то задевала. Она легко набивала себе синяки и шишки, даже не замечая этого. Однажды, когда она, сама того не ведая, чуть не сошла на мостовую на Пикадилли, я вовремя схватил ее за руку; на следующий день, несмотря на то, что на ней накануне была блуза и пальто, на ее руке красовался багровый синяк, словно от клещей робота. Она даже не знала о синяке, а когда я указал ей на него, не могла вспомнить, как пыталась сойти на мостовую.

Итак, я снова начну сначала. Она была единственным ребенком в семье, и ее очень любили. Она была единственной и любимой женой. Она была любима, если это подходящее слово, чтобы упомянуть и о ее любовниках, хотя я уверен, не все были ее достойны. Я любил ее; мы были счастливы; мне не хватает ее. Она не любила меня, мы были несчастливы, и мне не хватает ее. Возможно, она устала и ей надоело быть любимой. Флобер в свои двадцать четыре года объявил, что он созрел — он созрел раньше меня, это верно. Но это потому, что я рос в парниковых условиях. Многие ли ее любили? Большинство людей не могут долго оставаться предметом чьей-то бесконечной любви, однако Эллен, возможно, смогла. Или ее понимание любви было совсем другим: почему нам хочется думать, что любовь у всех одинакова? Возможно, для Эллен любовь означала поездку в гавань Малберри, конец причала и бушующее море. Ты не можешь остаться там, тогда выбирайся на берег и продолжай жить дальше. А старая любовь? Она подобна ржавеющему танку, стерегущему каменный брус памятника там, где однажды что-то было освобождено. Старая любовь — это ряд пляжных кабин на песке в ноябре.