Шрифт:
Стенания мадам Решевски
Телефон звонил не переставая. Звонок нарушал покой элегантной, чуть тронутой ночным беспорядком комнаты. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь занавеси, рождали на стенах и потолке спальни небольшие светлые полоски. Хелен вздохнула, повернулась на постели и, не открывая глаз, потянулась к телефонной трубке. Звон прекратился. Хелен снова вздохнула — это был вздох облегчения, — и лениво поднесла трубку к уху.
С противоположного конца провода до неё, словно из колодца, долетел глубокий, рыдающий, исполненный горечи голос.
— Привет, мама, — сказала Хелен, со все ещё закрытыми глазами.
— Хелен, — произнесла мадам Решевски, — как ты поживаешь?
— Прекрасно, — ответила Хелен. Осознав всю безнадежность своего положения, она потянулась под одеялом и спросила: — Сколько сейчас времени, мама?
— Девять часов.
Хелен недовольно скривилась, ещё крепче смежила веки и мягко произнесла:
— Мамочка, дорогая, разве есть необходимость звонить в такую рань?
— В твоем возрасте, — прорыдала мадам Решевски, — я была на ногах уже в шесть утра. Я трудилась так, что мои пальцы истирались до костей. Женщине, которой уже тридцать восемь лет, не следует проводить свою жизнь во сне.
— Почему ты всегда говоришь, что мне тридцать восемь? — запротестовала Хелен. — Мне пока ещё тридцать шесть!
— Хелен, дорогая, — сквозь слезы, но, тем не менее, весьма холодно произнесла мадам Решевски, — я всегда говорю то, в чем совершенно уверена.
Хелен, наконец, медленно с усилием открыла глаза и посмотрела на полоски света на потолке.
— Почему ты плачешь, мама?
Трубка на некоторое время замолчала, но затем на другом конце провода снова раздались рыдания, в которых слышались боль, отчаяние и глубокая скорбь.
— Ну, скажи же что-нибудь, мама.
— Я должна навестить могилу папочки. Тебе следует сейчас же приехать ко мне и отвезти меня на папину могилу.
— Мама, — со вздохом произнесла Хелен, — мне сегодня обязательно надо побывать в трех различных местах.
— Неужели это мой ребенок?! — прошептала мадам Решевски. — Моя дочь?! Вы слышите, она отказывается отвезти свою мать на могилу своего отца!
— Завтра, — умоляюще сказала Хелен. — Не могла бы ты отложить поездку на завтра?
— Сегодня! — прогремел над Манхэттенскими Высотами голос мадам Решевски. Это был мощный, полны трагизма голос. Такой голос у неё был в те старые добрые дни, когда она расхаживала по сцене, или в те моменты, когда обнаруживала, что мачеха опять носит драгоценности её бедной покойной мамы. — Проснувшись сегодня утром, я услышала голос. «Иди на могилу Авраама!», сказал мне этот голос, «Немедленно отправляйся на могилу своего супруга!»
— Мамочка, — как можно ласковее сказала Хелен, — папа умер пятнадцать лет тому назад и из-за одного лишнего дня он не рассердится.
— Забудь об этой ничтожной просьбе, — с величественной безнадежностью в голосе произнесла мадам Решевски, — и прости меня за то, что посмела побеспокоить тебя по столь пустяковому поводу. Отправляйся по своим делам. Иди в Салон красоты, веселись на коктейлях. А до могилы твоего покойного папочки я доберусь на подземке.
— Я буду у тебя через час, мама, — закрыв глаза сказала Хелен.
— Весьма подходящий автомобиль для посещения кладбища, — заметила мадам Решевски, когда они проезжали через Бруклин.
Она сидела прямо, словно маленькая девочка в классе. Каждая складка её прекрасного котикового манто, каждый оттенок её мастерски наложенного макияжа, каждое движение её затянутых в шелк ног отметали все утверждения о том, что мадам Решевски уже исполнилось семьдесят три года. Оглядев с презрением красную кожу и хром открытой двухместной машины Хелен, мадам Решевски сказала:
— Спортивная модель. Великий человек покоится в могиле, а родственники приезжают к нему на открытом автомобиле кремового цвета.
— Другой машины у меня, мама, нет, — ответила Хелен, легко удерживая руль своими выразительными, туго затянутыми в кожу пальчиками. — Остается лишь радоваться, что и её у меня не отняли.
— А разве я не говорила, что этот человек для тебя не годится? Разве не говорила? — спросила мадам Решевски, одарив дочь ледяным взглядом серых глаз, бездонную глубину которых подчеркивали умело наложенные вокруг них голубые с розовыми блестками тени. — А я ведь тебя предупреждала много лет тому назад. Разве это не так?
— Так, мама.
— И теперь ты считаешь удачей, когда получаешь алименты шесть раз в год вместо положенных двенадцати, — с горьким смешком, сказала мадам Решевски. — Меня никто никогда не слушал. Даже мои дети. И в результате они страдают.
— Да, мама.
— То же самое и с театром! — воскликнула мадам Решевски, сопроводив восклицание яростным взмахом рук. — Могу ли я спросить, почему ты в этом сезоне не выходишь на сцену?
— Видимо, потому, что в этом сезоне для меня не оказалось подходящей роли, — пожала плечами Хелен.
— Вы слышите? Оказывается, для моей дочери не нашлось подходящей роли, — с холодным смешком произнесла мадам Решевски. — В наше время мы делали семь спектаклей в год и не смотрели, подходит нам роль или нет.
— Мамочка, дорогая… — покачала головой Хелен. — Сейчас все по-другому. Это не Еврейский театр, мы играем не на идиш, а на улице не 1900-ый год.
— Тот театр был гораздо лучше, — громко заявила мадам Решевски. — Да и время тоже было лучше.
— Конечно, мама.
— Труд! — выкрикнула мадам Решевски, хлопнув себя изо всех сил обеими ладоням по бедрам. — Мы трудились! Актер играл, писатель писал, а публика приходила на спектакли! А теперь у вас только киношка! Фи!