Паранойя
Шрифт:
А по площади уже бежало несколько милиционеров, бессмысленно паля в колокольню из табельного оружия. Симаков приладился, высунулся на мгновенье, и несколькими короткими очередями уложил двоих наступавших. Но и сам поймал в плечо снайперскую пулю. Оставшиеся целыми нападавшие тут же и откатились назад, за укрытия домов.
– Ну вот, - сказал Симаков, перетягивая плечо тряпочкой.
– Это уже похоже на честный бой. А то даже как-то неинтересно было…
Закадровый голос Василькина:
– …Вызвали наших. Симаков ранил двоих, одного положил. Тогда запросили из Москвы вертолеты. Те прилетели. Я как раз был на первом…
…Два вертолета зависли над колокольней. Один подлетел к проему звонницы, человек в штатском - молодой Василькин, - спрыгнул в проем. Пол, усыпанный гильзами. Брошенный автомат. Раздавленный помидор.
Василькин глянул в небо: там ангел уносил на руках Симакова куда-то наверх, в зенит…
– …Прыгнул на звонницу, едва не сорвался. Симакова не было. Его унес ангел..
– Настоящий ангел?
– спросила Вера.
– Паришь?!
– Не знаю, - вздохнул Василькин.
– Чем больше проходит с тех пор времени, тем более я уверен, что да, настоящий ангел… Знаешь, какая для меня главная загадка в этой жизни? Как люди умудряются жить так, словно никогда не умрут?
– Это ты к чему?
– Выборы через две недели. И даже не в том дело, что в одиночку я не справлюсь. Просто тебя послушают скорее. А я постараюсь обеспечить, чтобы хотя бы минут пять нас не отрубали от эфира. Ну и чтоб ты прошла… с оружием…
Вера смотрела на Василькина изумленно, пока еще не очень понимая, к чему он клонит.
– Гляди-ка: не один Косячков готовит меня к спецзаданию. Еще и ты…
– Причем, заметь: рискую только я. Если ты засветишься в эфире - они просто не посмеют тебя тронуть. Так ведь? Так? Согласна?
– Не посмеют?
– Хотя, как известно из истории, слушают только тех, кто своей кровью… своей жизнью… и то - недолго. Христос - исключение.
– Христос??
– Да и то: они тут же все извратили… Но мы ведь ничего говорить не будем, да? Проповедовать… Так ведь? Мы просто /покажем/, верно? А они уж потом пусть выбирают сами. А мы сможем с чистой совестью умыть руки. Так ведь? Так?..
…Вера с Косячковым снова гуляли по пустынному вечернему Кремлю.
– Значит, товарищ генерал-лейтенант, если я правильно поняла, вы предлагаете мне принять участие в небольшом… дворцовом перевороте?
– Н-ну… н-ну, можно сказать и так.
– Тогда ответьте мне вот на какой вопрос: а вы их лучше?
– Забавный ты мне задала вопрос. Если я отвечу "лучше" - буду выглядеть идиотом. Если "не лучше" - мое предложение потеряет смысл. Есть, правда, третий вариант: "хуже". Но это неправда. Когда вопрос ставит в тупик, обычно отвечают вопросом же. А кто лучше? Где они, лучшие? Твой Василькин лучше?
Вера едва заметно вздрогнула: ей, при всей ее /паранойе/, все же всерьез не приходило в голову, что Косячков знает про Василькина. Причем, совершенно непонятно, сколько знает.
– Хочешь почитать его досье? Пойдем, у меня в кабинете лежит.
– Нет, спасибо. Не надо. Не хочу!
– Вот и я о том же. Рассказывают, что Фадеев как-то пришел к Сталину жаловаться на писателей: он был глава их Союза. А Сталин ответил: "Таварыш Фадеев! Других писателей у меня нет - придется работать с этими".
– Можно я, товарищ генерал-лейтенант, подумаю?
– Вообще-то, обычно над подобными предложениями не думают. Их или принимают, или их принимать становится некому. Шучу, шучу! Подумай. Еще немножко времени, кажется, у меня есть…
…Василькин сидел в своем кабинете в Останкино и говорил по телефону:
– Леонид Израилевич? Василькин беспокоит. Ну, помните, вы с моим отцом в сорок девятом… Да-да, именно он. Леонид Израилевич, вы еще не отошли от дел? Так вот, Леонид Израилевич, у меня к вам огромная просьба. Потому что лучше вас все равно никто не сделает. Есть тут одна… барышня… Наша… Старший лейтенант. Ей выпало по телевидению выступить. Не могли б вы ей пошить мундирчик, чтобы выглядел, как вечернее платье? Угу… Угу… Ну, я понимаю. Так я пришлю ее к вам? Вера ее звать. Скажет, что от меня. Огромное спасибо, - и повесил трубку…
…Леонид Израилевич с сантиметром в руках и карандашиком в зубах вертел перед собою Веру и приборматывал:
– Я, барышня, конечно, понимаю все эти современные верования… Все это равноправие… Лет сто назад это называли эмансипация. Нет-нет, не пугайтесь! Я стар, но не настолько, чтобы помнить. Однако, образование папа дал: читал, рассказывали. По мне, так права человеку раздавать надо по его особенностям. Помню, меня как-то канаву копать заставили. Как всех! Вместо того, чтобы шить. Равноправие… Вот может мужчина ребенка родить, извините за банальность? Какое ж тогда равноправие? Эх, были б вы актриска и шил бы я вам этот мундир для сцены… Честное слово, куда больше получил бы удовольствия…
– …Вот это - аппаратная, через которую сигнал идет в эфир. Точнее - на передатчик, а уже оттуда - в эфир. И там, на передатчике, постоянный дежурный. Которого, естественно, я беру на себя… - Вера с Василькиным, под руку, словно болтая о чем-то лирическом, прогуливались по коридорам Останкинского телецентра.
– Сюда я заправлю /прослушки/: аудио и видео. И в нужный момент запущу. На всякий случай у тебя в студии будет сигнальная кнопка, я покажу.
– Ты так хорошо разбираешься в аппаратуре?
– Подготовился. К тому же, я собираюсь одного инженера оставить под прицелом. Двери здесь запираются изнутри наглухо, как, кстати, и в студии. Когда я дам тебе сигнал по рации, ты войдешь в студию через главную дверь… Пошли, посмотрим…
Спустившись по лестнице, они подошли ко входу в студию.
– Вот, видишь… При большевиках тут был охранный пост, сейчас, из соображений экономии - пусто. Давай-давай, вперед! Видишь эти рычаги? Войдешь и запрешь наглухо. Но в студии будет человек пять-шесть: диктор, операторы, помреж. И ты со всеми ими должна будешь управиться. Тут я тебе не помощник.