Чтение онлайн

– Подумаю, – ответил Лукашов. – Правду сказать, не хочу я уходить. Сгоряча я давеча брякнул. Мне ведь каждый день надо её видеть. Увижу, что идёт на работу, я и успокоюсь, а пропущу, выйду из мастерской, взгляну на склад: дверь в избушку открыта, легко на душе станет – жизнь продолжается. Ты уж смотри, не выдай меня.

– Будь спокоен, Александр Леонтьевич!

– Что, Санька? Передал мастерскую? – спросила вошедшая Зинаида Алексеевна.

– Передал. Саблин подпишет акт, и я свободен…

– Вертай ключи! Никто меня не спрашивал?

– Не спрашивал. Я тебе на бумажке написал, кому чего выдал. На столе у тебя лежит.

– Спасибо табе. Пойду трудиться…

Лукашов вышел за ней, но через пять минут вернулся:

– Володя, можно я кое-что отсюда заберу.

– Ради бога!

Он открыл ящики теперь уже моего стола, перебрал лежавшие там бумаги и старинные плакаты, почесал затылок и сказал:

– Странно! Куда ж я её забесил?!

– Потерял что-то?

– Ты не видел такую тоненькую белую папку, завязанную тесёмками?

– Помилуй, при мне эти ящики первый раз открываются!

– Куда ж она делась?!

– В шкафу посмотри. Что, важная папка?

– Да как сказать? Для меня важная.

Лукашов перебрал книги и бумаги, находившиеся в шкафу, но так и не нашёл никакой папки. Ушёл он весьма огорчённый.

После обеда приехал Сашка Костин и к вечеру подключил на многострадальном ветровском тракторе электрооборудование. Мы с Лукашовым и Берлисом, чем могли, ему помогали. С львиным рыком, прокатившемся в вечерней тишине по всему посёлку, выехал богатырь из ворот мастерской.

– Ну что, Володя, по домам? – спросил Лукашов.

– По домам, – ответил я, засовывая в брючный карман ключи от мастерской. – Не разбомбят его ещё раз?

– Фары ребятня может побить! В прошлом году на машинном дворе из рогаток, как по мишеням стреляли. Десять комбайновских фар побили. Да будем надеяться.

И вдруг Александр Леонтьевич побледнел, уставившись на дорогу, по которой двигалось пять или шесть жгучих брюнетов, громко разговаривая на непонятном языке.

– Ты что, Саша?

– А? – вздрогнул он и очнулся.

– Кто это?

– Это? Зинкины квартиранты.

Когда я пришёл домой, солнце уже село. Над совхозом рдел закат. Из дворов соседней улицы слышались мычания коров и звон подойников.

Столовая закрыта, съестного у меня, кроме булки хлеба, не было, я вспомнил о договоре с Региной Кондратьевной и отправился к Шнайдерам за молоком.

Дом их был кирпичный, на два хозяина, причём половина Шнайдеров была оштукатурена и белоснежно окрашена извёсткой, а вторая половина не встречалась с побелочной кистью лет пятнадцать.

Регину Кондратьевну я застал только что вставшей с маленькой доильной скамеечки, которая была у неё в одной руке, во второй она несла полный подойник молока с шапкой пузырчатой пены. Черно-пёстрая корова, зажмурив глаза, пережёвывала жвачку, вторая, уже подоенная красно-пёстрая симменталка, предавалась этому удовольствию лёжа.

Из сарая доносилось хрюканье явно не одной свиньи, топот копыт по деревянному настилу и мощные выдохи, похожие на выпускание пара паровозами. Запоздавшая курица бегала перед дверью, заглядывая в оставленную щель и стараясь в неё протиснуться. За забором в соседском дворе радостно вопили играющие дети.

Хозяйка внесла молоко в летнюю кухню, снаружи обшитую досками, оштукатуренную и побеленную внутри. Пол был аккуратно выложен серой цементной плиткой. На стоявшем перед низким окном столе пел свою вечернюю песню электрический сепаратор. Рядом стоял Адам Адамович в майке и следил за струйками обрата и сливок, вытекавшими из пластмассовых желобков.

– Садитесь, Владимир Александрович, – сказала Регина Кондратьевна, указывая на стул у противоположного сепаратору торца столешницы. – Я сегодня поздно подоила. Сын Петька приходил пьяный. Просил денег. Еле отвязалась. Тридцать лет, а никакой степенности. Он тоже у нас в мастерской работает.

– Он знает, – прервал её Адам Адамович.

Регина Кондратьевна процедила молоко через марлю, достала из буфета чистую литровую банку и налила до краёв – муха не сядет напиться.

– У меня многие просят, – сказала она, натягивая на горловину капроновую крышку, – но я не всем продаю. Во-первых, совхоз закупает, а за молоко директор прибавляет сена и отходов. А во-вторых, смотрю что за человек. Если лодырь, отказываю. Вот у нас соседи Лизиковы. Двенадцать человек детей, а у них ни телёнка, ни курёнка! Как так можно?! И всегда свободны. На отсевную 6 пришла Майка: «Регина, дай молока, хоть литра четыре – ребятишкам блинов напечь». Не хотела, да детей жалко, они не виноваты, что родители бездельники. А она замесила в ведре тесто, и пошла с мужем на гулянку. Старшие Лизичата прибежали, блинов нажарили, поели и подались по своим делам. Средние прибежали пожарили, как смогли, – один недопекли, другой пережгли – в фуражки побросали, побежали дальше играть, а младшим и до плиты не дотянуться, ложками похлебали жидкое тесто, и тоже сыты.

– Ты ужинал? – обратился ко мне Адам Адамович.

– Сейчас пойду, хлеба с молоком поем.

– Садись с нами.

– Нет, я уж дома.

– Оставайтесь, Владимир Александрович. У меня лепёшки, домашний сыр. Чай с земляничным вареньем, вчера только сварила, – сказала Регина Кондратьевна.

Я ещё раз отказался.

– Попробуйте сыр. Такой в совхозе только я делаю, – она сняла с самодельного, выкрашенного голубой краской, буфета, стоявшего в противоположном углу летней кухни, широкую чашку и, сняв с неё полотенце, показала гладкую жёлтую поверхность плавленого сыра, который выглядел так привлекательно, что я принял приглашение и остался у моих новых знакомых ужинать.

За сыром с буфета перекочевала на стол чашка золотистых лепёшек, запах от которых тоже был очень аппетитный.

– Берите, берите лепёшку, не стесняйтесь, – Регина Кондратьевна отрезала и уложила поверх круглой лепёшки кусок сыра. – Я опять буду про Лизиковых говорить… Мать-героиня! За что!? Толку-то, что родила! Всем соседям покою от них нет. Вчера опять по огороду шарились, три лунки огурцов вытоптали. Сегодня по улице носились с камерами, потом на речку побежали. Откуда у них камеры? Со склада, конечно, стащили. Зинка, наверно, опять забыла замок повесить. Она безалаберная, не проверяет свои склады. Фестиваль – она и есть фестиваль – кличка у неё такая.