Шрифт:
«Клебер» стал на рейде, и я восхищенным взглядом окинул чудесный Буджийский залив, открывшийся перед нами. Высокие горы были покрыты кабильскими лесами, желтый песок морского берега казался издали золотой россыпью, солнце лило огненные потоки на белые домики маленького города.
Радостно было моему сердцу ощущать в горячем африканском бризе аромат пустыни, аромат великого, загадочного материка, куда едва начал проникать человек Севера. Три месяца скитался я на границе этого неисследованного мира, хранящего в себе столько тайн, бродил вдоль берегов этой сказочной земли — родины страуса, верблюда, газели, гиппопотама, гориллы, слона и негра. Я видел араба, вихрем мчавшегося на своем коне, словно знамя, что летит, развевается, исчезает. Я ночевал в его темном шатре, в кочевье этих белых птиц пустыни. Я был опьянен светом, фантазией, простором.
Теперь» после этого последнего путешествия, я принужден был вернуться во Францию, снова увидеть Париж — город бесцельной болтовни, мелочных забот, бесчисленных рукопожатий. С каким сожалением я скажу прости этому полюбившемуся мне новому, лишь мельком увиденному миру.
Судно наше окружила целая флотилия лодок. Я вскочил в одну из них, где на веслах сидел негритенок, и скоро причалил к набережной близ сарацинских ворот; их серая руина при входе в кабильский город напоминала щит старинного дворянского герба.
Я стоял в порту со своим чемоданом, глядя на рейд, где бросило якорь наше огромное судно, зачарованный этим несравненным побережьем с полукругом гор, омываемых синими волнами, таким же прекрасным, как берега Аяччо и Ля — Порто в Корсике, превосходящим своей красотой берег Неаполя, как вдруг чья-то рука тяжело опустилась на мое плечо.
Обернувшись, я увидел рядом высокого мужчину с длинной бородой, в соломенной шляпе и в белом фланелевом костюме, пристально глядевшего на меня голубыми глазами.
— Если не ошибаюсь, вы были когда-то моим школьным товарищем? — сказал он.
— Возможно. Как ваша фамилия?
— Тремулен.
— Ну конечно, ты даже был в классе моим соседом.
— Да, старина. Я-то сразу тебя узнал.
И он потерся своей длинной бородой о мои щеки.
Он, видимо, был так доволен, так счастлив, так рад встрече со мной, что я сам в порыве дружеского эгоизма крепко пожал обе руки моего старого школьного товарища, почувствовав, что и мне очень приятно с ним свидеться.
В течение четырех лет Тремулен был самым закадычным, самым близким из моих школьных товарищей, которых мы, едва покинув коллеж, так быстро забываем. Он был тогда долговязым, худощавым юношей с непомерно большой круглой головой, слишком тяжелой для его шеи и потому болтавшейся то вправо, то влево и тяжестью своей давившей на узкую грудь высокого, длинноногого школьника.
Очень развитой, одаренный удивительными способностями, редкой гибкостью ума, какой-то врожденной интуицией в занятиях словесностью, Тремулен всегда получал первые награды.
В коллеже были убеждены, что ему суждено стать знаменитостью — поэтом, конечно, так как он писал стихи и был неистощим по части всевозможных замысловатых чувствительных фантазий. Его отец, владелец аптеки в квартале Пантеона, слыл человеком небогатым.
Сдав экзамен на бакалавра, мы потеряли друг друга из вида.
— Ты что тут делаешь? — воскликнул я.
Он ответил, улыбаясь:
— Я колонист.
— Вот как? Насаждаешь?
— И снимаю урожай.
— Чего? _
— Винограда, из которого делаю вино.
— Успешно?
— Да, очень успешно.
— Тем лучше, старина.
— Ты направлялся в отель?
— Ну да, конечно.
— Пойдешь ко мне.
— Но…
— Без разговоров…
И он сказал негритенку, следившему за каждым нашим движением:
— Ко мне домой, Али.
Али ответил:
— Та, муси.
и, взвалив на плечи чемодан, он бросился бежать, вздымая пыль своими черными пятками.
Тремулен взял меня под руку и повел. Тут же он стал расспрашивать меня о путешествии, о вынесенных мною впечатлениях и, при виде моего энтузиазма, казалось, полюбил меня еще больше.
Жилищем ему служил старый мавританский дом с внутренним двором, без окон на улицу, увенчанный большой галереей, с которой открывался вид на террасы соседних домов, на залив, и леса, и горы, и море.
Я воскликнул:
— Как мне здесь нравится! В этом доме я всей душой чувствую Восток. Бог мой, какой ты счастливец, что живешь здесь. Какие ночи проводишь ты, вероятно, на этой террасе. Ведь ты здесь ночуешь, не правда ли?
— Да, летом ночую. Мы посидим там наверху сегодня вечером. Ты любишь рыбную ловлю?
— Какую?
— Рыбную ловлю с костром.
— Конечно. Я ее обожаю.
— Отлично. После обеда мы этим и займемся, а вернувшись, будем на крыше угощаться шербетом.
После того как я выкупался, мой друг предложил мне осмотреть очаровательный кабильский город, настоящий каскад белых домов, спускающихся к морю, а когда стемнело, мы вернулись дОмой и после изысканного обеда спустились к набережной.
Теперь видны были лишь огни города и звезды, огромные, яркие, сверкающие звезды африканского неба.
В порту нас ждала лодка. Как только мы в нее сели, какой-то человек, лица которого я не мог рассмотреть, стал грести, а мой друг занялся устройством костра, чтобы потом сразу разжечь его. Он сказал мне:
— Знаешь, я сам управляюсь с острогой. Искуснее меня здесь никого нет.
— Поздравляю.
Мы обогнули мол и очутились в маленькой бухте со множеством высоких скал, чьи отражения казались воздвигнутыми в воде башнями. И вдруг я заметил, что море фосфоресцирует. Весла, погружаясь медленными, равномерными движениями в воду, зажигали в ней причудливый, зыбкий свет, который, затухая, долго тянулся вслед за нами. Перегнувшись через борт, я смотрел на эту светлую прозрачную струю, дробящуюся под веслами, на это непередаваемое свечение моря, на эти холодные огоньки, вспыхивающие при движении и потухающие, как только успокаивается вода.