Чтение онлайн

– О чем ты, мама? Какие грехи? – всхлипнула Настя. – Всем бы так жизнь прожить, как ты сумела…

– Что ты, Настюша… – Раиса облизала пересохшие губы. – Наша дорога так запутана, извилиста, столько на ней перекрестков и закоулков, искушений и соблазнов, бесовских наваждений… Порой удержаться невозможно, блуд и обман рука об руку идут… И я не устояла. Не смогла. Останешься ты не одна в этом мире. Не одна.

Насте показалось, мама бредит.

– Мамочка, ты о чем? – она тронула ее за худенькое плечо. – Тебе что-то приснилось? Привиделось?

Мать хотела ответить, но, видно, устав, закрыла глаза, собираясь с силами, а потом, словно передумав говорить, кивнула.

– Еще есть время. Беги в школу за аттестатом. Вернешься, поговорим.

Если бы Настя знала, что случится потом, никуда бы не пошла. Но ведь не угадаешь, как правильнее, пока не проживешь этот день.

Мама умерла, ее не дождавшись.

Вернувшись с кладбища, Настасья, упав в высокую траву, горько рыдала, выла отчаянно и тоскливо. Осталась она совсем одна, и как жить дальше не знала. Думать ни о чем не могла.

Пролежала два дня дома, отвернувшись к стене. Митрофановна тихо плакала, сидя рядом на старенькой табуретке. Не уговаривала, не просила, молчала. Знала, что такую боль словами не перебить, не отогнать, не успокоить. Такую боль пережить надо. Переварить, перемолоть в себе. Переломить, перестрадать, чтобы воля к жизни опять проявилась. Чтобы двигаться захотелось, с людьми общаться, на мир смотреть.

Анастасия долго не могла вернуться к прошлым привычкам, к былому порядку. Ничего не хотелось. Только лежать. Вспоминать. Думать. Плакать. Горевать.

А потом ничего, поднялась и стала дальше жить. Пошла учиться. Так и появился в селе свой фельдшер. Анастасия Васильевна Кувшинова.

Люди Настю очень любили, уж больно она была свойской и родной: все понимала, жалела сельчан, помогала, не брезговала ничем…

И уж, конечно, деревенские бабы вовсю стремились жизнь ее личную устроить – это уж как заведено в селе, вековая традиция… Бабы сельские шушукались, женихов подсылали, ненароком сталкивали. Кумушки деревенские сплетничали, чесали языками, перемывали косточки приезжим мужикам, пристально приглядывались ко всем претендентам на руку их фельдшера.

Анастасия даже не догадывалась, что за ее спиной целые баталии разворачиваются. И только Митрофановна, иногда не выдержав, пересказывала новости, лукаво подмигивая.

– Ну, скажи мне, чего люди с ума сходят? Им что, заняться нечем? – злилась Настя.

– Так ты ж наша, местная, вот и хотят тебя в хорошие руки пристроить, – посмеивалась сердобольная соседка.

– Как это пристроить? – кипятилась Анастасия. – Я что, вещь или приз переходящий? Чего меня пристраивать? Как-нибудь сама разберусь.

– Вот и разберись поскорее, – охотно кивала Митрофановна, – а то бабы наши тебя насильно замуж выдадут.

Соседку, всем сердцем привязавшуюся к Настене, тоже волновало, что девушка, дожив до тридцати одного года, замуж не собирается. Как же так? Даже и не пытается хоть как-то устроить свое женское счастье! А ведь, по деревенским меркам, она уж больно засиделась в девках…

Анастасия же особо не печалилась, замуж не стремилась, о любви не тосковала. Да и чего грустить, когда претендентов на руку и сердце хоть отбавляй: то заезжий доктор влюбится, то местный фермер глазки строит, то учитель из соседней деревни взялся ездить по поводу и без повода. Но молодая специалистка, со всеми ровная и приветливая, никого не выделяла, никому ничего не обещала.

Главным ее ухажером в деревне считался Митька. Да что там ухажером! Все в округе знали, что Дмитрий любит их фельдшера давно и серьезно, с самого детства. Учились они в одном классе, даже какое-то время сидели за одной партой и жили на одной улице.

Все, казалось бы, складывалось как нельзя лучше. Но Анастасия не видела в бывшем однокласснике мужчину, он все еще казался ей легкомысленным мальчишкой, с которым хорошо поболтать, по грибы сходить, возле печки посидеть. Но чтобы замуж… Этого ей как раз не хотелось.

Поэтому и сегодня с утра, обнаружив на пороге огромную охапку полевых цветов, Настя расстроилась. Это ж надо – в поле поутру уехать, цветов набрать, принести… Насте порой даже плакать хотелось, за Митьку переживала: парень золотой, ему бы семью, детей, а он время свое на нее тратит. Попусту тратит!

Время, однако, бежало. Старые, еще бабушки, часы с кукушкой и гирями мерно тикали на стене, напоминая о несговорчивости времен и скоротечности человеческой жизни…

Вздохнув, Настя собралась и вышла из дома.

Сельская улица, по которой она ходила уже много лет, почти не изменилась. Все те же дома, палисадники, лавочки у заборов, резные наличники, высокие ворота… И все же каждый раз девушке казалось, что она впервые видит вот этот удивительный тополь у ворот Митрофановны, вон тот конек на крыше голубого дома, выкрашенный в ярко-лазоревый цвет, вон тот расписной флигель во дворе учителя рисования, вот эти чудные ставни, вьющиеся, словно кружева, вокруг окон дома напротив…

А сколько еще настоящих чудес можно увидеть на улицах их огромного древнего села, а какие люди здесь живут!

Настя понимала, что может часами говорить о густом лесе за околицей, где во время войны прятались партизаны, о старой мельнице за вырубкой, которая до сих пор может, при необходимости, зерно в муку смолоть, о мягком, будто хлопок, тумане над рекой, который плывет на заре и повисает хлопьями на восходе, о ветхом пароме, все еще исполняющем свою тяжкую работу…

Село их, по извечной русской традиции, располагалось вокруг большой площади, где возвышался древний храм. И уже от этой площади лучами расходились улицы, от них бежали переулки, тупики и проезды…