Одинаковые
Шрифт:
– Все, все, все, – Дмитрий, громко смеясь, поднял вверх руки. – Сдаюсь! Каюсь, обещаю больше не пугать тебя. Мир?
– Ладно, – усмехнулась соседка, бросив мокрое полотенце в таз, – мир. Куда ж от тебя денешься?
Отворилась калитка, и Настя, вернувшаяся домой, удивленно сдвинула брови.
– Вот так явление! Что за сбор у вас тут? И почему у меня во дворе?
– Настюша, наконец-то, – всплеснула руками Митрофановна. – Что это за манера такая – до ночи работать? Не жалеешь себя!
– Да что случилось-то? Что у вас здесь? – Анастасия озадаченно пожала плечами.
– Вон Митька рыдает по тебе. Слезы льет горькие, стонет на всю улицу. Сказал, что помрет скоро без твоей ласки!
– Ну, ты, теть Галь, и выдумщица, – прыснул в кулак Дмитрий и повернулся к Насте. – Не слушай ты ее. Я поговорить с тобой хотел. Вот ждал тебя здесь, сидел на крыльце, а Митрофановна бучу подняла.
– Господи, – устало вздохнула Настя, – вот что вам неймется? Нет на вас угомону. – Она прошла по участку, подошла к соседке и протянула ей упаковку лекарств. – На, теть Галь, возьми, из города таблетки тебе привезли, я заказывала. Принимай по одной утром после еды, поняла?
– Поняла, милая моя, спасибо, – поспешно закивала Митрофановна.
Настя утомленно повела плечами, будто стараясь сбросить усталость.
– Митька, может, завтра поговорим? Ну, правда! Устала ужасно. Сегодня столько пациентов было… Одну бабушку с утра в район возила, потом несколько капельниц по расписанию, а тут еще женщина с Заречной улицы рожать вздумала, пришлось опять в город ехать. Круговерть!
Митрофановна сложила руки на груди и жалостливо поглядела на свою соседку.
– Ах, ты ж… Беда какая! Замучилась ты совсем. Ну, иди ужинай что ли. А то упадешь совсем от усталости.
– Успеешь еще поесть, давай поговорим, – стоял на своем Дмитрий. – Кто знает, когда я в следующий раз тебя поймаю в добром настроении. Вечер долгий, еще отдохнешь.
Настя, сообразив, что он все равно не отстанет, обреченно присела на верхнюю ступеньку крыльца.
– Ну, давай поговорим. Начинай.
Митрофановна, повесив белье, пожелала им доброй ночи и торопливо вошла в дом.
Уже почти стемнело. Гремели цикады, отчаянно стрекотали кузнечики, где-то сонно гавкнула собака. Большое село медленно отходило ко сну, погружалось в ночь, успокаивалось и затихало.
Настя, посидев в ожидании несколько минут, нетерпеливо подняла глаза на Дмитрия.
– Ну, что? Так и будем в молчанку играть? Ты же говорить хотел…
Дмитрий взъерошил белобрысые волосы, опустил голову, а потом, вдруг махнув рукой, резко встал с крыльца.
– Ладно, пойду я…
– Господи, семь пятниц на неделе, – Анастасия насмешливо поджала губы. – Ты чего такой хмурый? Какая муха тебя укусила? То хочу говорить, то не хочу… Митька, ну? Что с тобой? – Она тоже встала со ступеньки, подошла к нему и ласково тронула за плечо. – Ты чего как ежик?
И тут Дмитрия словно прорвало…
– А каким мне быть, скажи на милость? Нежным и ласковым? Я-то не против, да ведь ты сама не позволяешь! Настя! Сколько можно в прятки играть?
Анастасия удивленно отшатнулась и сердито заглянула ему в глаза.
– Ну-ка! Посмотри на меня! Ну, что видишь? Я уже давно не та девочка, которой ты носил портфель. Мне тридцать один год, я взрослая женщина. И я не могу по указке любить или ненавидеть, ласкать или угождать. Чего ты ждешь? Разве я обещала тебе любовь до гроба?
– Ты никогда не любила меня, – Митька от обиды сжал руки в кулаки, – никогда!
– Неправда, – Настена покачала головой. – Я всегда любила тебя и сейчас люблю, но как брата. Как лучшего друга. Как самого близкого и родного человека. Слышишь?
– Нет, не слышу, – он схватил ее за плечи. – Не хочу я этого слышать! Что мне от такой твоей любви?
– Митька, давай не усложнять, пожалуйста, – Настя медленно высвободилась из его рук. – Я тебе ничего не обещала и не обещаю. Приходи, когда хочешь, чувствуй себя здесь как дома. Но только на правах друга. Во всяком случае, пока. А там жизнь покажет.
Митька постоял, обернулся, видно, хотел что-то ответить, но, передумав, резко отвернулся и пошел к калитке. Анастасия удрученно глядела ему вслед, но тоже молчала…
Уже открыв калитку, Дмитрий обернулся.
– А крыльцо у тебя совсем покосилось, и дверь у сарая сорвалась с верхней петли. Я в субботу приду, сделаю. А то все развалится без хозяйских рук.
Настя облегченно выдохнула, поняла, что он не сердится, и легко улыбнулась ему вслед.
– Спасибо! Чтобы я без тебя делала? Митька, мир? – крикнула она, улыбаясь.
– Да мир, мир, – махнул он рукой и, расправив плечи, зашагал к своему дому.
Было далеко за полночь, когда Настена, наконец, добралась до кровати. Уже лежа на прохладной подушке, она, засыпая, прошептала: «День и ночь – сутки прочь… Все. Спать…»
Глава 12
Павел, поселившись на заимке, трудно привыкал к новому быту. Все непривычное казалось ему неправильным, неудобным, неприятным. Трудная крестьянская работа тяготила, отсутствие городских удобств поначалу ужасало, одиночество пугало. Но ведь не зря говорят, что человек ко всему привыкает: и к хорошему, и к плохому. Просто к хорошему привыкаешь быстрее, а к плохому – труднее, медленнее. Но потом перестаешь думать, страшиться и хмуриться, а только делаешь то, что нужно, и постепенно втягиваешься, обживаешься, смиряешься. Все, что доставляло неудобство и затруднение, незаметно становится естественным и обычным.
Первый день после своего приезда Павел плохо помнил. Как в немом кино мелькали черно-белые кадры хитрой памяти, осмыслить которые никак не удавалось. Он только помнил, что ужас – первое чувство, поселившееся в голове после приезда.
Выйдя утром во двор, огороженный высоким частоколом, мужчина с интересом огляделся: огромная территория, заросшая сорняками, дикой ромашкой, крапивой. Прямо возле крыльца расположился большой рубленный колодец с ведром, прикрученным к высокому валику с ручкой. Павел подошел ближе, открыл потемневшую деревянную крышку колодца и, отчего-то волнуясь, заглянул внутрь. Где-то далеко-далеко внизу плескалась вода, остро пахло сыростью и прелью. Павел, наклонившись, зачем-то крикнул: «Эй!»