Обречен на победу
Шрифт:
Гуров добился своего, Серов улыбнулся, потер веснушки на руках, помедлил и рассмеялся:
– Правильно, майор. Наглость – второе счастье. Так где убийца? Давай выкладывай свои соображения.
– Соображений у меня много, как всегда, нет четкой версии, много соображений. Астахов у дома Лозянко был? Факт. Раз приезжал, значит, поднялся в квартиру. Предположим, Астахов не убивал. Берем как рабочую гипотезу. Он приехал и нашел труп. Зачем приехал – неизвестно, возможно, выяснить взаимоотношения. Увидел труп, испугался за Маевскую. Она шарахнула бутылкой, не она, он не знал, но на всякий случай Астахов все, что можно, протер, чтобы мы не нашли ее пальцевые отпечатки. Маевскую из города он убрал, рассудив, что девчонка, попав в наш кабинет, рассыплется. Астахов рыцарь, он должен даму уберечь. Что он следствию мешает, ему наплевать, он очень благородный, ваш Павел Астахов. Он чемпион и орденоносец, ему все можно! Он вас любит, вы его любите, все прекрасно!
Две последние фразы Гуров произнес в отместку Серову за то, что тот втянул его в чужую историю.
Подполковник, пропустив шуточки мимо ушей, ухватился за существенное. Парень очень похожую картинку нарисовал. При наличии отсутствия фактов как рабочая версия все это годится.
– И с чего же вы собираетесь начать?
– Пойду смотреть кино, – ответил Гуров.
Астахов
Гуров разыскал Игоря Белана, сказал, что к генералу обращаться не надо, слухи о любопытстве сотрудников милиции верны и он, старший оперуполномоченный, с удовольствием посмотрит фильм «Обречен на победу».
Через час в маленьком кинозале они смотрели наскоро смонтированный и лишь наполовину озвученный материал.
Над огромной чашей переполненного стадиона звучал гимн Советского Союза. Медленно ползли вверх три флага. На центральной мачте, выше всех, развевался наш алый флаг.
Павел Астахов стоял на центральной ступеньке пьедестала почета, смотрел на флаг, но флага не видел и гимна не слышал.
На него налетала тартановая дорожка, издалека надвигалась белая ленточка финиша. Уши закладывала тишина, прерываемая прерывистым дыханием и дробным топотом соперников.
Метнулась на грудь ленточка финиша. Аплодисменты, свист, рев обрушились, словно ударили.
Астахов стоял на пьедестале почета и слепо смотрел на флаг.
Экран помигал, откашлялся, засветился солнцем и яркими флагами, заговорил приподнятым комментаторским голосом:
– На старт вызываются участники эстафеты четыре по четыреста метров.
С трибун фигурки спортсменов казались миниатюрными и несерьезными. Трибуны пестрели, шевелились, словно состояли не из отдельных людей, а были огромным чешуйчатым зверем.
– Выиграем? – спросил кто-то.
– Как Павлу принесут… Если опоздают на метр-два, он выиграет.
Раздался выстрел стартера.
Небольшие фигурки перебирали ногами, но двигались медленно, с точки съемки скорость сравнительно не ощущалась. На втором этапе наш спортсмен проиграл корпус… На третьем еще метр. Астахов получил эстафету на два шага сзади.
Стадион зашумел. Многие встали со своих мест, скандируя:
– Ас-та-хов!
На середине последней стометровки Астахов почти сравнялся с соперником.
Стадион затих. Казалось, что в этой противоестественной тишине стал слышен бег спортсменов и их дыхание.
Видимо, другой оператор снимал с земли, чуть снизу, на экране несколько секунд крупным планом дрожало лицо Астахова.
Гуров почувствовал солоноватый привкус то ли пота, то ли крови, свело от напряжения ноги.
На финише Астахов проиграл. Целую секунду стадион молчал, затем обвалился свистом и грохотом.
Трибуна, мимо которой шел Павел Астахов, свистела особенно усердно. Некоторые зрители повскакивали со своих мест и что-то кричали ему, размахивая руками.
Мелькнули лица – Кепко, затем Краева… Чье-то радостное лицо…
Метрах в двадцати от Астахова упала пустая бутылка. Он, проходя мимо, неторопливо поднял ее и, спускаясь в раздевалку, выбросил в урну. Кепко и Краев пошли тоже в раздевалку.
В зале зажегся свет.
– Так выглядит обратная сторона медали, – сказал Белан. – Паша не имеет права проигрывать.
– Интересно, – Гуров кивнул. – А кто эти люди, что последними были на экране?
– Тренеры, – ответил Игорь. – Ростом пониже – Кепко, воспитывал Павла в спортивной школе, высокий – Краев – тренирует сегодня…
Зажегся экран. На стадионе проходила тренировка. Краев щелкал секундомером, что-то кричал Астахову.
– Синхронно снять не удалось, придется озвучивать, – пояснил Игорь. – Вы знаете, Астахов больше уважает и даже побаивается своего первого тренера, Анатолия Петровича Кепко, хотя тот и очень мягкий.
На экране Краев махнул рукой, Астахов убыстрил бег, миновал вираж, последнюю прямую, финишировал, побежал медленнее, пошел, захлебываясь, хватая ртом воздух, неожиданно как-то боком неловко опустился на траву. Его стало рвать всухую, лишь пот и слезы текли по лицу.
Камера наезжала, он посмотрел в объектив, плюнул, но слюна лишь повисла на подбородке. Он махнул на камеру рукой, вяло, словно в замедленной съемке. Кинокамера не отставала, настырно лезла к нему в душу.
Белан незаметно наблюдал за Гуровым и довольно усмехнулся, увидев, как старший инспектор поморщился и откинулся на спинку кресла, как и Астахов, отталкивая кинокамеру.
На экране замелькали белые снежные хлопья, выпрыгнула студенческая аудитория.
Девушка смотрела удивленно, немного обиженно:
– Вы такой обыкновенный. Не обижайтесь, вы красивый, статный.
Студенты зашумели:
– Посадите ее!
– Светка, замолчи!
Астахов стоял около кафедры и улыбался.
– Уйдите от меня! – Светлана отталкивала товарищей, которые пытались ее усадить. – Вы ведь не обижаетесь? Олимпионики! Они же не были обыкновенными!
– Замолчишь ты?
Девушку усадили. Астахов поднял руку. Аудитория попритихла.
– В свое оправдание могу лишь сказать, – Астахов сделал паузу, – что необыкновенными являются лишь люди… – Он снова замолчал. Наступила тишина. Астахов очень серьезно закончил: – Которых мы любим. – Астахов улыбнулся и исчез.