Чтение онлайн

Теперь уже люди шли к консулу со всеми своими заботами, и он никогда не отказывал им в своем заступничестве.

В 1895 году, когда умер митрополит Мелентий, грек по национальности, Нушич с гавазом объезжали села и монастыри, агитируя за избрание на этот важный пост серба.

Еще со школьной скамьи отношение к религии у Нушича было сложное. «Произошло это, вероятно, потому, что богослов, преподававший нам христианскую науку, так не по-христиански бил нас, что я и теперь, слушая в церкви проповедь о христианском милосердии, все время озираюсь по сторонам, ожидая, что вот-вот или митрополит треснет меня посохом, или дьякон кадилом. Это лишний раз доказывает, что впечатления раннего детства оставляют в душе неизгладимый след», — шутил юморист, правда, после того как церковь предала его анафеме. Однако Нушич свято чтил национальную историю, народные традиции.

Сербский народ не религиозен. Православие в условиях турецкой неволи играло ту же роль, что и в России в тот период, когда русский народ собирался вокруг московских князей, чтобы сбросить татарское иго. Православие было легальным знаменем, легальной идеологией. Оно было традицией, которая помогла нации сохранить свое лицо. Нищие, ободранные сербские деревенские попы возносились крестьянами до уровня вождей национального сопротивления. Когда случались восстания, попы с оружием в руках первыми шли в бой.

С одним из таких попов было связано выполнение дипломатического поручения, имевшего весьма щекотливый характер.

В начале 1895 года Нушич получил телеграфный вызов в Белград и был тотчас принят министром иностранных дел. Министр изъяснялся весьма туманно, но кое-что Нушич все-таки себе уяснил.

Международная телеграфная линия проходила через Сербию и давала государству приличный доход. В последнее время на линии стали происходить частые аварии, столбы падали, провода рвались… Министр догадывался, что в силу определенных причин Австрия не хочет, чтобы линия проходила через Сербию, и австрийские агенты устраивают диверсии. Теперь наиболее активно использовалась линия, проходившая в обход Сербии, через Санджак и частью через территорию, где представительствовал Нушич.

— Как сейчас обстоят дела на линии через Санджак? — спросил министр.

Нушич уже смекнул, в чем дело.

— Я не знаю, как обстоят дела сейчас, но мне известно, что линия проходит через Колашин, где живет протоиерей Вукайло Божович. Он со своими людьми в состоянии валить столбы и рвать провода там, где потребует Сербия.

Министр был возмущен. Он даже вскочил на ноги.

— Кто от вас требует? Никто не требует! Как вы смеете предлагать такое! Я и слышать об этом не хочу!

Прибыв в Приштину, Нушич тотчас вызвал протоиерея Вукайлу и рассказал ему о диверсиях в Сербии. Священник тоже быстро понял, в чем дело. Разговор кончился деланным возмущением Нушича и сакраментальной фразой: «Как вы смеете предлагать такое! Я и слышать об этом не хочу!»

Вскоре на санджакской линии стали валиться столбы и рваться провода. Волей-неволей заработала телеграфная линия, проходившая через Сербию.

Нушич так бы и продолжал жить и работать в Приштине, если бы его не подвела собственная «дипломатическая находчивость».

Осенью 1895 года в одном из сел, примыкавших к Приштине, арнауты похитили красивую девушку Петрию. Это произошло в самый день ее свадьбы с молодым сербом. Староста села и родители девушки бросились искать защиты у приштинского священника. Узнав о похищении, Нушич возмутился. Такие происшествия случались часто. Девушек обычно битьем вынуждали переходить в мусульманскую веру, а после этого все жалобы бывали напрасны. Не медля ни минуты, Нушич отправился к мутешерифу Рауф-паше, который сменил любезного Бахри-пашу, и потребовал освободить девушку. Паша довольно ядовито ответил Нушичу, что это не его дело и что, как иностранный представитель, консул не имеет права давать указания администрации, какие меры она должна принимать.

С точки зрения всех международных правил паша был неуязвим. Консул имел право вступаться лишь за сербских подданных. В случае с Петрией он мог просить, но не требовать.

Однако Нушич, возвратившийся в консульство и весь вечер взволнованно ходивший по кабинету, нашел, как ему казалось, удачный ход. Он написал престрогую ноту, в которой заявлял, что, согласно статье 124-й Берлинского трактата 1878 года, сербским консулам предоставляется право брать под свою защиту представителей христианского населения данной территории, буде жизнь или честь оных подвержена опасности со стороны мусульман, не являющихся официальными лицами и действующих по собственному почину. В связи с вышеизложенным он снова требовал, чтобы власти способствовали возвращению Петрии родителям.

Ничего подобного в трактате не было. Мало того, трактат насчитывал всего 63 статьи. Но Нушич полагал, что паша и понятия не имеет об этом. И не ошибся.

Сбитый с толку витиевато-канцелярским стилем ноты, паша принял осторожное решение — вернуть девушку родителям, чтобы затем она перед меджлисом (административным советом) свободно выразила свою волю: желает ли она или не желает перейти в мусульманскую веру и выйти замуж за арнаута.

В ту же ночь верные люди консула переправили девушку в Сербию.

Но дело этим не кончилось. Возмущенные арнауты собрали подписи под петицией, в которой обвиняли пашу в сговоре с сербским консулом. Стамбул назначил расследование. «Нота» Нушича была расценена как дипломатическое жульничество, последовали демарши турецкого правительства, и оба «знатока» Берлинского трактата были сняты со своих постов.

Свою Даринку Бранислав обожал. Воспитанная в патриархальном духе, она оказалась прекрасной хозяйкой, ласковой, приветливой женой. Сам Нушич обладал счастливой способностью обращать любое недоразумение в шутку. Впоследствии Бранислав с Даринкой не раз тепло вспоминали годы, проведенные в Приштине, уверяя, что никогда больше им не было так хорошо.

Там был их первый дом, там родились их дети. В маленькой квартирке в здании консульства — кабинет, спальня, кухня — большому счастью не было тесно. Бранислав страстно хотел сына, и уже через год после свадьбы Даринка ждала ребенка. Для Нушича имело большое значение еще и то обстоятельство, что его сын родится на историческом Косовом поле. Он мечтал назвать сына именем одного из героев Косовской битвы. Страхиня, Страхинич-Бан — так он будет звать своего сына.

По обычаю тамошних сербов, о рождении сына вся околица оповещалась стрельбой. Консул приказал своему гавазу зарядить все имевшееся в доме оружие и приготовиться к поднятию государственного флага. Заранее были написаны телеграммы родителям и родственникам, которые извещались о том, что родился сын Страхиня. Оставалось только проставить час рождения.

Врачей в Приштине не было, принимала ребенка повивальная бабка. Взволнованный и даже, по-видимому, испуганный событием, Бранислав не нашел в себе силы остаться у постели семнадцатилетней роженицы и убежал в сад.

Даринка родила девочку. Бранислав ни за что не хотел поверить этому и трижды посылал соседку, принесшую известие к нему в сад, чтобы она убедилась, что родилась девочка, а не мальчик.

Читатель, наверное, помнит, как вел себя Джордже Нуша, когда ему по ошибке сказали, что вместо сына у него родилась дочь. Браниславу повезло менее, чем отцу, — никакого недоразумения не было.