Чтение онлайн

Нушич в эту историю попал как кур во щи. Политическая грызня достала его и в Приштине. Можно с уверенностью сказать, что Пера Тодорович никаких претензий к Нушичу не имел — он подкапывался под министра Груича. Для нас интересен газетный стиль, воцарившийся после отречения короля Милана и дарования им новой конституции.

Турки истолковали статью по-своему. Они почему-то решили, что у Нушича на Косовом поле есть «какая-то особая и специальная миссия». Мутешерифу показалось странным, что Нушич стал наведываться в ближайшие села. Объяснение, что это делается в целях изучения края и входит в обязанности консула, ленивому турку было непонятным. За Нушичем установили слежку, ему угрожали, а сербов запугали так, что они избегали с ним всяких встреч. «В церкви, — докладывал Нушич, — попы прячутся в алтаре, а когда я вхожу в лавку, хозяин убегает в склад и оставляет меня с приказчиком».

Нушич пригрозил Хафиз-паше, что он вообще закроет консульство и уедет в Белград. Кроме того, он прошел через всю Приштину один, без телохранителя-гаваза, чтобы показать, что ничего не боится. До Нушича консулы в турецких владениях без телохранителей на улице не появлялись. В гавазах обычно служили албанцы, они ходили в белой одежде и давали клятву умереть, не дрогнув, за своего господина.

Храбрость Нушича, его знание турецких законов сломили неприязнь мутешерифа, и они снова неплохо ладили.

Вскоре в органе радикалов «Одъеке» появилось «официальное разъяснение»:

«Г. Нушич не назначался ни вице-консулом, ни заместителем консула, а направлен для выполнения самых необходимых канцелярских дел, пока вице-консул находится в отпуске. В Приштине сейчас нет ни писаря, ни драгомана, и понятно, что консульская канцелярия не может оставаться без надзора».

Груич, видимо, все-таки немного испугался. Пера Тодорович почувствовал это и продолжал наступать. Сей «Жирарден» прошелся еще раз и по Нушичу. Значит, мол, всё бросили на одного человека, а «с коровьей головой котенку не справиться».

В Приштине Нушич пробыл до марта.

Он попробовал наладить отношения с албанцами, которых сербы называют арнаутами. Маринкович, ярый шовинист, открыто ненавидел албанцев и порой забавлялся тем, что осыпал их оскорблениями с балкона здания консульства. Это обостряло враждебность арнаутов. Через знакомых албанцев Нушич выразил желание встретиться с их старейшинами. Однажды у консульства соскочил с коня властный Измаил-бег. Нушич очаровал его и получил приглашение в гости. «Я бы с радостью подвергся этой опасности и пошел бы в гости, — писал Нушич в донесении, — так как от этого была бы великая польза». Впрочем, Нушич преувеличил опасность. Албанцы были самыми ревностными почитателями восточного кодекса гостеприимства. («Если бы ко мне в дом явился заклятый враг, держа в руках голову моего сына, я и тогда должен был бы дать ему приют и позаботиться об его удобствах», — говорили они.)

Не обошлось и без романтических приключений, принявших комический оттенок. Нушич влюбился в турчанку Эмине. Она с мужем Салией Мехмедом и дочкой Кодрией жила по соседству с консульством. С мужем ее Бранислав подружился. Но Эмине была для него волнующей загадкой.

Лицо ее всегда было скрыто густой вуалью — яшмаком, в прорезях которого поблескивали черные глаза. Фигуру окутывал плащ — фереджэ, делая женщину похожей на движущийся мешок. Но при очень богатом воображении остальное дорисовать было не трудно.

Однажды Салия Мехмед принес Браниславу халву, приготовленную ее руками, и пригласил его к себе в дом на чашку кофе. Бранислава охватило радостное возбуждение — наконец он увидит прекрасную Эмине. Но, увы! В женскую половину дома путь ему был заказан. Он увидел перед дверьми гарема лишь туфли Эмине. А если бы там же стояли туфли какой-нибудь ее подруги, то войти в гарем нельзя было бы и мужу.

Влюбленный возвращается к поэзии. В стихах он умоляет Эмине открыться, показать свое лицо.

Летом стихотворение об Эмине было напечатано в «Яворе» у Ильи Огняновича-Абуказема и имело успех. Тогда Нушич написал продолжение. О том, как он будто бы решил избавиться от своей «любовной страсти». Но соседские дети однажды принесли маленькую прелестную дочку Эмине. Бранислав играл с ней, спрашивал детей, на кого она похожа, и дети в один голос отвечают: «Ах, это вылитая мать!» Но в конце концов выясняется, что Эмине безобразна, как смертный грех.

Это «художественное преувеличение». Турчанка была совсем не безобразна, и Нушич имел у нее успех. Она послала ему надкушенное яблоко в знак того, что он может прийти. А однажды Браниславу пришлось схватить одежду в охапку и выпрыгнуть в окно, так как муж ее неожиданно вернулся домой…

Приехал консул Лука Маринкович, и Нушич вернулся в Белград. Маринкович остался недоволен деятельностью своего заместителя, который успел зарекомендовать себя с лучшей стороны, что невыгодно оттеняло грубоватость и недипломатичность консула. Он даже пытался очернить Нушича в донесениях, но придирки были настолько смехотворны (у Нушича однажды одежда была испачкана вареньем — опять варенье — ох и сластена!), что в министерстве иностранных дел их оставили без внимания.

Маринкович кончил плохо. Через несколько месяцев после отъезда Бранислава брадобрей-албанец полоснул Маринковича по горлу бритвой, почти отделив голову от туловища. Нушич не помнил зла и произнес на его похоронах теплую речь. На митинге «сербо-македонцев», состоявшемся по поводу убийства Маринковича, говорил и Джордже Нуша, отец Бранислава Нушича.

Красноречие Бранислава Нушича уже стало общеизвестным. Его без конца выбирают в комитеты по организации различных торжеств и похорон.

Вскоре после его приезда из Приштины умирает «Старый бард» Стеван Качанский. Последовательная борьба за национальное единство привлекала к нему людей. Глишич, например, под его влиянием издал патриотический календарь. Братья Иличи и Нушич были его почитателями. Сочиненная Качанским песня «Гей, трубач, с буйной Дрины» стала «сербской Марсельезой».

На смерть Качанского откликнулись все известные поэты. Воислав Илич сочинил два стихотворения, одно из которых Нушич прочел над открытой могилой «Старого барда». Похороны превратились во всенародную манифестацию. Драгутин Илич начал свою речь с возгласа: «Долой Австрию!»