Шрифт:
Речь на мефодице
Ермакова Ирина Александровна родилась под Керчью. Закончила Московский институт инженеров транспорта.
* *
*
Легкий друг мой, залетный друг,
маленький веселящий дух,
ранний свет вокруг трепыхающий,
дух, захватывающий дух
хрустом в горле, гвоздем в виске,
хитрой скрипочкой вдалеке,
дай, пока не трубят: пора,
надышаться тобой с утра.
Солнце — катится на восток,
эхо — долгое, как в горах,
о, позволь мне хоть раз, браток,
поболтать с тобой просто так.
Уморительный дух живой,
зажигательный вестовой
крутит огненную восьмерку
над развинченной головой —
золотая моя юла,
дай мне тихо сказать: ура,
что б там ни было впереди,
не печалься — лети.
Кукуруза
Зерна,
зерна,
в каждом растет звук,
звонко сплющенные, млечно-щербатые, —
кувыркая небо, гривна летит на слух.
Всюду музыка. Всюду ее солдаты.
Он бежит за джипом (пять ему или шесть?)
и заводит утро на зубной гармошке початка.
Жесткий оскал. Ненормативный жест.
Зерна падко хрупают, капают в гравий сладко.
Грязные локти — скобками, явно ничей
(проигрыш, лязг, мычание, кантри местный),
явно знакомый с непостоянством вещей
(кукурузный дух приплясывает над бездной).
Кнопки зерен стонут — хит и его предмет
(южный свет — золотой, зернистый, как смех бомжонка),
он вгрызается в день, вращая свой инструмент
до отката солнц в большак за бензоколонкой.
Оттопырив ухо, всхлипывает во сне
И, накрытый трофейной кепкой, спит как дети.
Музыка всюду, особенно в тишине,
грохота изнутри в придорожном кювете.
* *
*
… и тогда она
нырнула в лес — не сумрачные чащи,
нормальный подмосковный леший лес,
и набрела на дивный свет, стоящий
с косым копьем луча наперевес,
щебечущий, блистающий, зовущий,
он гнулся, отрываясь от корней,
и ел глаза, и набивался в уши,
и, колыхнувшись, двинулся за ней.
То шел столбом, то шаром, то воронкой,
то нежно перед ней сводил края
и тек насквозь, оттягиваясь тонко,
и прожигал на глубину копья,
и щурился, и улыбался светски,
и щелкал, что волчица-львица-рысь,
и прыскали обломанные ветки
и зайцами вокруг нее неслись,
и каждая минута-неотложка
в ней длинно разгоралась на бегу:
свет нависал и замирал сторожко,
отсчитывая нервные ку-ку.
Вслепую, на гармошку из вагона,
к платформе, обдираясь о кусты,
ощипанной, засвеченной, прожженной,
а все же добралась до темноты.
* *
*
Просто чума в застолье
сорвана да жива
катится в чистом поле
гулкая голова
В царских репьях по брови
в ночь поперек широт
в полном сорвиголовье
крутится и поет
Времечко без обреза
эхо из-под корней
ржавая песнь железа
желтая песнь костей
Сердце стучит в затылке
медом текут усы
вьются из шейной жилки