Чтение онлайн

«Ответом было оглушительное „ура“, стоны восторга и любви; военные окружили толпой государя… Их Величества медленно подвигались обратно, и толпа, невзирая на придворный этикет, кинулась к ним; дамы и военные целовали их руки, плечи, платье государыни… Когда они вошли в Малахитовую гостиную, великие князья побежали звать государя показаться на балконе. Все море народа на Дворцовой площади, увидев его, как один человек, опустилось перед ним на колени. Склонились тысячи знамен, пели гимн, молитвы… все плакали… Среди чувства безграничной любви и преданности престолу началась война», – свидетельствовала Вырубова. Взволнованный встречей, император поклонился своим подданным. Раздались звуки народного гимна. Его мелодия звучит в финале увертюры П. И. Чайковского «1812 год» [59] :

Взявшись за руки, стоявшие на балконе мужчина в защитной гимнастерке и женщина в белом платье плакали вместе с народом. Французский посол Морис Палеолог так описывает эту сцену: «В эту минуту для этих тысяч людей, которые здесь повергнуты, царь действительно есть самодержец, отмеченный Богом, военный, политический и религиозный глава своего народа, неограниченный владыка душ и тел».

Похожее происходило и в других местах. Возбужденные толпы, запрудившие улицы, смеялись, плакали, пели, кричали «ура», целовались. В мгновение ока волна патриотического подъема захлестнула всю Россию. В Москве, Киеве, Одессе, Харькове, Казани, Туле, Ростове, Тифлисе, Томске и Иркутске вместо красных революционных флагов рабочие брали в руки иконы и портреты царя. Студенты университетов толпами устремлялись на призывные пункты. Встретив на улице армейских офицеров, прохожие с радостными криками качали их.

В Петербурге ежедневно возникали демонстрации в поддержку царя и союзников России. Из окон французского посольства Морис Палеолог видел огромные толпы народа с флагами и иконами, восклицавшие: «Vive la France!» [60] 5 августа, когда германская армия перешла границу нейтральной Бельгии, британскому послу в России, сэру Джорджу Бьюкенену, из Лондона пришла телеграмма, уведомлявшая его о том, что Великобритания объявила войну Германии. В тот же день рядом с французским триколором и русским национальным флагом был поднят британский флаг. С характерной для него галльской любовью к деталям Палеолог отметил: «Эти флаги трех наций красноречиво гармонизируют друг с другом. Составленные из тех же цветов – синего, белого и красного – они выражают, поразительным и живописным образом, солидарность трех народов, вступивших в коалицию».

У здания германского посольства, облицованного красным гранитом и увенчанного парой бронзовых коней, как и предсказывал граф Пурталес, внезапно появилась агрессивно настроенная толпа. Но, вопреки пророчеству германского посла, гнев ее был направлен не против собственного, а против немецкого правительства. Чернь била в здании стекла, резала ножами гобелены, картины, выбрасывала из окон не только мебель, фарфор и посуду, но и бесценную коллекцию мраморных скульптур и бронзы эпохи Возрождения, принадлежавшую графу Пурталесу. Накинув петли на бронзовых коней, увенчавших здание, сотни погромщиков принялись тянуть за веревки и сбросили конные статуи на мостовую.

В ранний период войны к патриотическим чувствам примешивался затаенный страх перед немцами. В казармах, на фабриках, в селах слышались призывы «За веру, Царя и Отечество!», «За Русь святую!». «Война с Японией, – писал А. Ф. Керенский, – была династической и колониальной, но в 1914 году народ сразу осознал, что конфликт с Германией означает необходимость защищать Родину… что в этой войне будет решаться судьба России».

Вернувшийся в Петроград перед самым объявлением войны, Родзянко был поражен переменой настроения у жителей столицы. «Я узнавал, что это те же самые рабочие, которые несколько дней тому назад [за немецкие трешки] ломали телеграфные столбы, переворачивали трамваи и строили баррикады, – вспоминал он. – На мой вопрос, чем объясняется перемена настроения, я получил ответ: „Сегодня дело касается всей России. Мы придем к царю, как к нашему знамени, и мы пойдем за ним во имя победы над немцами“». И знать, и крестьян охватили одни и те же чувства. «Это не политическая война, которых уже столько было, – заявила великая княгиня Мария Павловна, вдова великого князя Владимира Александровича, дяди императора. – Это дуэль славянства и германизма; надо, чтобы одно из двух пало…» Один старик-крестьянин из Новгорода заявил Коковцову: «Видишь ли, барин, если, не дай Бог, мы не истребим немцев, они придут даже сюда; они будут править всей русской землей. И потом они запрягут нас, тебя и меня, да, тебя тоже, в плуг…»

Государственная дума, заседавшая всего один день, 8 августа, единогласно приняла предложенный правительством военный бюджет. «Была объявлена война, и тотчас от революционного движения не осталось и следа, – писал Керенский. – Даже большевики – депутаты Государственной думы были вынуждены признать – хотя и неохотно, – что долг пролетариата участвовать в защите Родины».

В том, что Германия будет разбита, мало кто из русских сомневался: вступление Англии в войну предопределяло ее исход. Вопрос был в том лишь, сколько времени продлится война. «Шесть месяцев», – заявляли пессимисты, утверждавшие, что немцы умеют воевать. «Немцы и воевать-то не умеют, – возражали оптимисты. – Это же колбасники. Мы германцев шапками закидаем».

По древней традиции русские цари, чтобы просить Божия благословения, отправлялись в Москву, в седой Кремль. Когда Николай II со своим семейством прибыл 17 августа в Москву, там его встретили с еще большим, чем в Петербурге, воодушевлением. Огромная толпа москвичей наполняла площади и улицы; люди взбирались на крыши лавок, гроздьями висели на деревьях скверов, толпились на балконах и у окон домов, чтобы увидеть царя и его свиту, направлявшихся к Иверским воротам Кремля. В тот вечер снова случилась беда. «Алексей Николаевич опять очень жалуется сегодня вечером на боли в ноге, – записал в дневнике Пьер Жильяр. – Сможет ли он завтра ходить, или придется его нести, когда Их Величества отправятся в собор? Государь и государыня в отчаянии. Ребенок не мог уже участвовать на выходе в Зимнем дворце. Это почти всегда так, когда ему надо показаться народу: можно быть почти уверенным, что в последнюю минуту явится какое-нибудь осложнение. И правда, кажется, что его преследует злой рок!»

День спустя Жильяр отметил: «Когда сегодня Алексей Николаевич убедился, что не может ходить, он пришел в большое отчаяние. Их Величества тем не менее решили, что он все же будет присутствовать при церемонии. Его будет нести один из казаков государя. Но это жестокое разочарование для родителей: они боятся, что в народе распространится слух, будто Цесаревич калека».

В одиннадцать часов царь, императрица, четыре великие княжны, цесаревич, которого держал на руках рослый казак, великая княгиня Елизавета Федоровна, одетая в светло-серое монашеское одеяние, появились в Георгиевском зале Кремля. Стоя в центре зала, император звучным и твердым голосом произнес, обращаясь к знати и населению Москвы: «Отсюда, из сердца русской земли, я шлю доблестным войскам моим и мужественным иноземным союзникам, заодно с нами поднявшимся за попранные начала мира и правды, горячий привет. С нами Бог».

Придя в Успенский собор, где восемнадцать лет назад они короновались, государь и императрица молились перед величественным, усыпанным самоцветами иконостасом. При свете сотен свечей, окутанные клубами ладана, оба проходят по собору. По окончании службы члены императорской семьи по очереди прикладываются к святым мощам. Торжественная обстановка, роскошное убранство храма и искренняя набожность присутствующих как нельзя ярче подчеркивали незыблемость основного принципа самодержавия: «Поскольку сам Господь Бог даровал нам нашу верховную власть, перед Его алтарем мы несем ответственность за судьбы России».