Ничья
Шрифт:
Елизавета медленно прошла по переулку и свернула в сторону леса. Там, прямо у околицы, стоял небольшой домик в три комнатки. Дом Елизаветы не отличался модными ныне большими площадями и размерами. Но она его любила так, что даже имея возможность переселиться в другое место, все равно осталась бы в своем маленьком, чистеньком и удобном домике.
Дом Елизаветы казался сошедшим с обложки журнала. Мастерица на все руки, она сама его выбелила, выкрасила, заказала районным мастерам резные ставеньки, на крышу дома поставила флюгер в виде золотого петушка. Забор, обновленный в прошлом году приезжим плотником, сама перекрасила, как и ставни, в лазоревый цвет.
Елизавета открыла калитку.
Двор ее дома, конечно, уступал другим сельским дворам. Да это и не удивительно. Все одна и одна. Без мужских рук много не сделаешь: тяжесть не поднимешь, крышу сарая не заменишь, замок не починишь. Тяжело каждый раз чужих мужиков нанимать. Платить, уговаривать, настаивать, ругаться…
Но и это не главное. Мужики, они ведь создания увлекающиеся, как пчелы на мед летят, завидев красивую да одинокую женщину. Кажется им, если баба одна живет, значит, есть чем полакомиться. То один пристает с намеками, то другой норовит за руку схватить, то третий облизывается, словно кот на сметану.
Издавна повелось, что в селах да деревнях недолюбливают незамужних и самостоятельных женщин, не привечают, не дружат, не приветствуют, но к Елизавете за столько лет никакая грязь не прилипла. Сельские бабы видели ее честность, порядочность да старание, ценили трудолюбие да мастерство. Забегали к ней часто, спрашивали совета, делились новостями, просили помощи, жаловались на мужей и детей.
Елизавета умела ненавязчиво пожурить, ласково укорить, неназойливо поучить и тактично посоветовать. Местные кумушки, довольно улыбаясь, уходили из ее маленького ухоженного домика успокоенными и ободренными.
Елизавета прошла к дому, но тут баба Марфа, стоящая за плетнем, окликнула ее:
– Лизок, ты нынче рано. Что, ушли твои ученицы на каникулы?
– Нет, бабуль, – Лиза усмехнулась, подошла ближе, – рано на каникулы. Вот май отучимся, тогда и на каникулы пойдем с чистой совестью.
Бабе Марфе в этом году исполнилось восемьдесят восемь, но возрасту она не поддавалась. Каждый день выходила во двор, кормила кур, разговаривала с собакой, сидела на лавочке возле двора, разглядывая проезжающие машины.
– Эх, не там мы поселились, – сетовала в разговоре с невесткой. – Жаль, на краю села живем. Народу тут мало ходит, не с кем посудачить, побалагурить.
– Мама, вы бы пошли полежали, – озабоченно морщила лоб веселая и озорная Ольга.
– Успею належаться, – отмахивалась неугомонная баба Марфа. – Вот помру, тогда буду себе в гробу лежать. А пока ноги ходят, мне с людьми говорить охота. А охота, милая, пуще неволи, так и толкает, так и берет за душу!
– Нет на вас угомону, – изумленно качала головой Ольга. – Ну, идите на базар. Там народу видимо-невидимо, наговоритесь на месяц вперед!
Ольга с Лизой крепко дружили. Двадцать лет прожив бок о бок, трудно не общаться, а вот подружиться не каждый способен. Соседи ведь тоже разные бывают: то землю делят, то урожай, то мужиков. То дети яблоки воруют, то собака слишком громко лает, то соседские куры забрели в огород.
Елизавета с Ольгой вместе прошли огонь, воду и медные трубы. Они и детей Ольги сообща выхаживали после ковида, и бабу Марфу в больницу на «скорой» возили, и картошку вместе сажали по очереди: сначала Ольге, потом Лизе. И дом вместе белили, и урожай делили поровну.
Ольга жила трудно. Большая семья держалась на муже, но тот утонул в реке лет пять назад, оставив на Ольгу престарелую мать и троих маленьких детей. Вот тут Елизавета и показала характер: день и ночь сидела то у постели рыдающей Ольги, то возле ее свекрови, лежащей с сердечным приступом. Все заботы взяла на себя: стол поминальный накрывала, детей кормила-поила, пока женщины приходили в себя. Родней-родного стала она своим соседям, и те, оценив ее бескорыстную помощь и отзывчивое сердце, стали еще больше любить Елизавету, в шутку называя ее между собой палочкой-выручалочкой.
Жизнь в селе легкой не бывает. В любое время года работы хватает. Встают хозяйки затемно, ложатся поздно, но не жалуются. Живут себе, радуются. Да и зачем жаловаться-то? Каждому свое. А свое любить надо.
Глава 2
Поздний вечер давно наступил.
Тихие сумерки подкрались незаметно, осторожно затемнили небо, добавили серости сгустившемуся воздуху, погрузили мир в полумрак, а затем и в полный сумрак.
Елизавета спешила довязать обещанную Ольге кофту. Она искренне жалела соседку, давно ставшую близкой подругой: денег у них сроду не водилось, а одеваться ей, еще не старой и симпатичной женщине, хотелось.
Как бы судьба ни била, ни трепала, а страсть к жизни дает свои ростки, пробивается сквозь горе и мрак, оживляет стремления и желания. Хочется и кофточку, и платье, и туфли, а когда денег нет, изощряешься, как можешь. Женщина всегда остается женщиной.
Ольга, несмотря ни на что, держала хвост трубой. Ни в чем не хотела отставать от коллег, и время от времени просила Лизу то связать новую кофту, то вышить воротничок к платью, то украсить аппликацией подол юбки.
Лиза устало повела плечами и глянула на часы. Без двадцати двенадцать. Поздно. Дремота голову крутит, но и рукоделие бросать не хочется, осталось-то всего ничего: рядков шесть, и кофта готова.
Вздохнув, Лиза решительно принялась за дело. Закончив, наконец, работу, с трудом выпрямила спину. Усмехнулась. Довязать-то довязала, а собрать изделие хватит ли сил? Прошла по комнате, постояла у окна, озорно подмигнула своему отражению в оконной раме.
Достала шкатулку с нитками, сшила все детали, разгладила, обдав паром, чтобы швы не топорщились, и с удовлетворением посмотрела на результат.
«Ну, что ж. Не зря сидела!»
Умываясь, Елизавета мимоходом бросила взгляд на свое отражение, мелькнувшее в зеркале. Остановилась, подошла ближе, с интересом рассматривая себя нынешнюю. Недовольно сморщившись, прикусила губы.