Чтение онлайн

Они сидели некоторое время молча. Она начала вдруг читать стихи, Марину Цветаеву, читала внезапно осевшим, прерывающимся голосом, со слезами на глазах:

Мне все равно, каких среди Лиц ощетиниваться пленным Львом…

— Господи, — сказала она, прочтя еще несколько стихотворений и совсем расстроившись, — как это отвратительно, что люди, которые прежде не пускали ее на порог, смеялись над нею, теперь пишут о ней статьи, воспоминания, анализируют, восхищаются!..

От холода и горя она совсем побледнела. Вирхов обнял ее за плечи, прижал к себе, другою рукою стиснув ее заледеневшие пальцы.

— Да, да, это так, — шептал он, не зная, как лучше ее утешить и доказать ей, что действительно понимает ее и сам думает так же.

Еще несколько минут они провели неподвижно, он все прижимал ее к себе, стараясь делать это нежнее и необиднее. Вдруг он заметил, что она не сопротивляется этому, вернее, сопротивляется, но не так, как могла бы. Тогда, уже не таясь, он обхватил ее обеими руками, придвигаясь вплотную к ней, приближая свое лицо к ее волосам, вдыхая ее запах и стараясь обратить ее лицом к себе. Она по-прежнему немного упиралась, но не так, как могла бы. Он услышал, как дыхание ее изменилось, она задышала чаще. Платок ее давно уже съехал назад. Вирхов поцеловал ее волосы, она отворачивала и прятала лицо. Он все-таки повернул ее к себе, но поцеловал не в губы, а неловко в лоб, в холодные щеки. Глаза ее были закрыты, лицо теперь поднято вверх. Он поцеловал еще. Прижался щекой к ее щеке. Отстранился, посмотрел на нее. У нее был такой вид, как будто ей было плохо с сердцем.

— Вам не плохо? — участливо и робко спросил он.

Не открывая глаз, она взяла его руку и положила к себе на грудь под пальто. Стараясь не оскорбить ее, он стал тихо гладить ее грудь, нащупывая через платье и понемногу сжимая все сильнее и откровеннее. Она трепетала и подавалась к нему всем телом, часто-часто дыша.

Наконец она очнулась и отстранила его руку. Открыв глаза и отодвинувшись от него, она застегнула пальто, поправила платок. Слабо улыбнулась Вирхову.

— Вот и я подверглась нападению бесов, — сказала она.

Проровнер действительно много лет работал на советскую разведку. Первое поручение он выполнил еще в 1922 году в Париже. Старый, еще петербургский знакомый, о котором Проровнер примерно знал, что он давно большевик и играет какую-то заметную роль в новой России, а здесь, в Париже, находится в служебной командировке, попросил его оказать дружескую услугу, оставить в нужном месте, на бульваре, на лавочке газетный сверток. Через пару месяцев тот знакомый, снова вернувшийся в командировку, попросил его о том же самом, но был готов уже оплатить работу. Проровнер отказывался, но, находясь в трудном положении, напоследок согласился. Ко всему прочему, у него на руках был тогда двухлетний сын, оставленный ему беспутной матерью-немкой. Чтобы обеспечить себя и ребенка, Проровнер выполнил еще несколько подобных же несложных поручений, получая за это небольшие суммы, а затем и сам проявил инициативу, рассказав своему знакомому про одну бе логвардейскую организацию, о делах которой был хорошо осведомлен, имея там друзей. Его работодатель просил уточнить некоторые сведения. Они долго беседовали в тот раз о том, каких убеждений придерживается Проровнер, и Проровнер говорил ему, что всегда, в сущности, был близок к марксизму, особенно же теперь, столкнувшись с западным буржуазным миром. Знакомый хвалил его, сказал, что в Москве уже знают о нем, что грехи его прощены и если он захочет, то всегда сможет вернуться в Россию, чтобы зажить спокойной и счастливой жизнью. Проровнер выяснил все, что мог, об этой организации, для чего ему понадобилось еще ближе сойтись с ее членами и фактически примкнуть к ней, так что он выполнял уже и их поручения и тоже полу чал за это кое-какие, хотя и меньше, суммы: организация все-таки была ничтожной. Затем он установил связи еще с некоторыми такими же организациями и кружками, регулярно поставляя данные о них сначала этому своему знакомому, а потом, когда того отозвали, другому человеку. С этим он работал уже более или менее четко — по заданиям, как настоящий резидент. Дружеских отношений не было, человек этот рассматривал себя, казалось, лишь как связного между резидентурой и Москвой. С третьим, сменившим его, уже точно было так. Его прислали, чтобы передать в ведение Проровнера еще какие-то явки, сообщить ему условные коды. Всякая доморощенность кончилась, но это было и кстати, потому что в это время Проровнер почувствовал себя впервые под подозрением: он допустил осечку, обнаружив вдруг в разговоре с главой своей организации, что знает то, о чем знать ему не полагалось. Тут же стало известно, что его домашние встречи с знакомым-большевиком были кем-то замечены. Проровнеру удалось выкрутиться, но с организацией пришлось порвать. С согласия Центра он перебрался в Берлин, затем в N. Задачей, поставленной ему, было изучение внутреннего состояния НСДАП, а позже, когда представилась возможность работать в патентном бюро, изучение промышленной структуры района. Организация лейтенанта Ашма-рина явилась для него просто счастливой находкой: с точки зрения основных задач участие в такой организации обеспечивало хорошую «крышу». Одобряя этот шаг, Москва недоучла природной активности своего резидента, а также общего низкого уровня членов организации. Проровнера буквально вынесло наверх — в теоретики Движения, остаться рядовым участником, скромным исполнителем он не мог.

Расследуя убийство Муравьева, полиция вплотную заинтересовалась и личностью ведущего теоретика. Проровнеру ничего не оставалось, как бежать. С этого времени он жил под чужой фамилией, вернее, под разными фамилиями, часто меняя страны, города и профессии, но не теряя связей с Центром. Несколько раз он обращался с просьбой разрешить ему вернуться в Россию, нервы его порою уже не выдерживали, но Москва все откладывала его возвращение, оправдывая свой отказ усложнением международной обстановки и необходимостью присутствия столь опытного и знающего человека, каким был Проровнер, на месте событий. В Москве соглашались только поспособствовать переброске сына, жившего большей частью отдельно от отца, нередко в другой стране, у получужих людей или в каких-нибудь пансионатах. Мальчик между тем подрастал; не видя отца, он совсем утратил к нему нежные чувства и не понимал, зачем ему нужно ни с того ни с сего ехать в Россию. Отец, естественно, не имел права сказать ему всего. Потом мальчик достиг совершеннолетия, и этот вопрос отпал совершенно. Отцу приходилось все глубже уходить в подполье, и скоро связь между ними прервалась.

В 1940 году на след Проровнера напала германская контрразведка. Оставаться в Европе долее было абсолютно невозможно, оккупированные и неоккупированные страны кишели немецкими агентами, Проровнера везде слишком хорошо уже знали, и Центр наконец-то дал команду возвращаться, обеспечив необходимый канал. В составе швейцарской профсоюзной делегации, под именем Рувима Алвеза, Проровнер благополучно проехал границу Советского Союза и через сутки очутился в Москве. Ехали молча, почти никто из членов делегации не знал друг друга, делегация была, кажется, более чем наполовину составлена из людей типа Проровнера, эмигрантов из разных стран. В Москву они прибыли ночью, их встречали как делегацию и с вокзала отвезли в гостиницу «Националь».

Утром он долго сидел у себя в номере, не выходя, и ждал звонка. Он вообще чувствовал себя немного обиженным: ему представлялось, что они могли бы встретить его и иначе. Телефон молчал. Проровнер спустился в кафе, позавтракал, вернулся в номер, тщетно подождал еще, оделся потеплее и вышел на улицу, вдыхая давно забытый морозный воздух и изумленно уставясь на подновленный Кремль и парадную гостиницу наискосок.

Здесь-то, пока он стоял и раздумывал, что ему делать и куда обращаться, на него и наткнулся отец Иван Кузнецов. Проровнер не узнал его, но был только встревожен, что какой-то прохожий на улице так приглядывается к нему. Лицо отца Ивана чуть-чуть напомнило ему что-то, но он не остыл еще от своего побега и с ужасом прежде всего подумал о вездесущей немецкой агентуре. Он впился глазами в прохожего, стараясь заставить этого человека открыться и мучительно соображая, не следует ли тотчас идти за ним, чтобы немедленно разоблачить его, если он и впрямь агент.

Страх получить пулю в лоб, когда все, по сути дела, для него уже кончилось, а еще больше страх с самого начала сделать что-нибудь не так в стране, нравы которой он плохо себе представлял, удержали его на месте. Человек уходил не оборачиваясь. Проровнер еще глядел ему вслед, когда кто-то окликнул по-русски:

— Господин Алвез!

Рядом были двое молодых людей в штатском, но чем-то одинаковых, розовощеких с мороза, шапки-ушанки были лихо сдвинуты у них набекрень. Проровнер облегченно засмеялся, проникаясь мгновенной братской нежностью к этим молодым людям и пытаясь пожать им руки.

— Вас ждут, — коротко сказали они ему, держа руки в карманах и кивком указывая, где его ждут. — Подъезд восьмой, там вас встретят.

Проровнер предполагал, что они будут его сопровождать, но они отошли прочь и тут же исчезли, зайдя за какой-то автобус, стоявший у тротуара. Проровнер увидел в этом разумную предосторожность и был даже рад, что здесь работают так аккуратно и чисто.

Окрыленный, он скорым шагом двинулся в указанном направлении, вверх по заснеженному Театральному проезду, радостно улыбаясь встречным москвичам, щурясь на зимнее солнце, забытые столбушки дыма из труб и рисуя себе предстоящую встречу. Возле полуподвального ресторанчика на Лубянской площади ему показалось, что те молодые люди мелькнули где-то сзади, но он сейчас же обратил внимание, что и другие прохожие были чем-то похожи на тех молодых людей: в таких же длинных черных пальто и шапках-ушанках чуть набекрень, — и не стал задерживаться, чтобы определить, идут за ним те или нет.

Он увидел, что это точно были те, уже у самого подъезда. Молодые люди перестали скрываться и вошли в подъезд за ним следом. Проровнер достал свой заграничный паспорт, но молодые люди, вероятно, шепнули часовому, что этот человек — с ними, и провели Проровнера через обширный вестибюль опять на улицу. Проровнер успел заметить глухой двор, часового с внутренней стороны под аркой, еще одного у невзрачной дверцы, куда они вошли. Внутри неожиданно оказалось всего лишь небольшое помещение без окон. Здесь находились двое в форме, с револьверами в кобурах (Проровнер не разбирался в знаках отличия), и сейчас же через другую дверь вошел третий, который был старше остальных по возрасту и, наверное, по званию. Он спросил Проровнера: