Чтение онлайн

Отца Ивана поселили в мансарде. Он полностью перешел на ночной образ жизни: ночью выходил во двор посидеть на завалинке, подышать свежим воздухом, днем спал или читал наверху. Там же по ночам он служил литургию, на которую из города приезжали его прихожане.

Среди новых прихожан отца Ивана была одна старушка, существо милое и трогательное. Сразу же полюбив отца Ивана, она нежно заботилась о нем, всегда привозила ему из города чего-нибудь, как она говорила, «вкусненького» и обязательно новую книгу, «чтобы он не скучал». Она и са ма на удивление много читала. «У меня и запрещенные кни ги есть, — как-то сказала она отцу Ивану. — Страшные, запрещенные книги. Ну тебе, так и быть, привезу. Чтоб ты знал, какие вещи на свете бывают». В следующий визит она привезла ему незнамо как попавший ей томик Ницше, прибавив: «Ох, издрожалась вся, пока везла. Насилу доехала» [18] . Ее муж и десятилетний внучек развлекались тем, что подкладывали ей в тумбочку атеистические брошюры, а также различные полунаучные издания с иллюстрациями, особенно по биологии. И то и другое приводило ее в ужас, но любопытство брало верх. Она их прочитывала или проема тривала, и прочитанное или увиденное (например, фотография дождевого червя под микроскопом) преображалось у нее в удивительные фантастические картины. «Вот, пишут, — как-то сказала она, — что теперь доктора человеку голову отрежут, а голова-то отдельно в сосуде у них и живет… Я вот что думаю: когда я помру, пусть и мне так сделают. Отрежут голову, голова-то, глядишь, еще и поживет. Я и посмотрю еще маленько, как оно и что…» Однажды она сказала отцу Ивану:

— Вот говорят, что дворяне плохие люди. Что они и в паровозах людей сжигали, и красные звезды на спинах вырезывали. Может, и так. А только я тебе по секрету скажу, что не все. Вот моя Натальюшка, невестка, самого что ни на есть дворянского рода, из князей, а какой душевный человек. Добрая какая, ласковая. Хотя в церковь и не ходит, а понимает. Девочку чужую воспитывает с малых лет как свою родную. Лучше, чем о сыне, заботится. И девочка-то какая милая выросла, умница. Только вот нервная очень. Из князей *овских моя Натальюшка. Может, слыхал?

Отец Иван не сразу решился нарушить конспирацию, потом все-таки не выдержал, и ликующая старушка повезла от него привет своей невестке. Какое-то время они обменивались поклонами и короткими записками; к зиме отец Иван стал изредка выбираться в город, и они условились, что он зайдет к Наталье Михайловне домой.

Они встретились так, словно были знакомы не три дня двенадцать лет назад, а всю жизнь, чуть не с детства. Быть может, сообщено это чувство было с самого начала присутствием девочки. Наталья Михайловна улучила момент сказать отцу Ивану, чья это дочь, и, сделав ему знак не вести при ней разговоров о прошлом, отец Иван, ошарашенный, долго приглядывался к девочке, милой, серьезной, воспитанной, но, видно, почуявшей что-то и никак не желавшей уходить. Бабушка, сопровождавшая сюда отца Ивана, почти что силой тянула ее вон из дома, к себе на Спиридоновку. Девочка упрямилась и выдумывала разные предлоги, чтоб задержаться еще. В конце концов они ушли.

— Так вон оно что, вон оно что, — все приговаривал после их ухода отец Иван. — Вот, значит, как оно бывает. Значит, вот чья это дочь. Понятно, понятно. Но позвольте, значит, ведь это также дочь…?

— Этого я не могу вам сказать. Мне самой на этот счет ничего сказано не было, — отвечала ему Наталья Михайловна.

— Понятно, понятно, — опять начал приговаривать отец Иван, жалея, что все же не разглядел девочку как следует.

Они вспоминали свою первую встречу в Германии, всех знакомых, рассказывали друг другу о себе. Тут отцу Ивану пришла мысль, что он и сам должен был принять какое-то участие в девочке, и он сказал об этом Наталье Михайловне.

Наталья Михайловна твердо сказала: нет, не надо.

— Не надо. Она и так немного неуравновешенна. Я боюсь, как бы это не выбило ее из колеи еще больше.

— Вы боитесь, что я на нелегальном положении? — спросил отец Иван, хотя и предполагал, что дело не только в этом.

— Да, и этого боюсь тоже. Но больше всего боюсь, что не впрок ей будет ваше духовное спасение. Такое ведь быва ет, отец Иван, вы сами знаете, что так бывает.

— Она похожа на мать?

— Нет, что вы! — запротестовала Наталья Михайловна. — Хотя ту я в молодости ведь совсем не знала… Но насколько я ее себе тогдашней представляю. Иногда, конечно, напоминает, жестом каким-нибудь, голосом, интонацией. Это ведь передается… А так нет, вовсе не то… Вы знаете, — сказала она, вдруг устыдившись, — я вот что подумала… Если хотите, поговорите с ней. Может быть, это и будет ей полезно.

— Нет, нет, вы были правы, — сказал отец Иван. — Лучше не надо.

— Ее теперь ведь вряд ли удержишь. Я вижу, что она почуяла в вас что-то. Или бабушка не утерпела и шепнула ей. Я, правда, просила этого не делать. Но наша бабушка уж совсем без ума от вас. Святой, говорит, вы человек. Может, вы и в самом деле святой? Хотя посмотреть-то на святого, посидеть раз в жизни со святым.

Отец Иван укоризненно глянул на нее. Наталья Михайловна вспыхнула:

— Ох, извините меня, ради бога. Я со своим сыном и сама стала такой воинствующей материалисткой, что дальше прямо ехать некуда… А может, вы и вправду святой? Как странно, Господи, — задумчиво сказала она. — Ведь вас эти люди действительно почитают святым, да? Вы там и чудеса какие-то уже совершаете. Бабушка рассказывала тут одну историю. Я только не запомнила всего, потому что никак не связывала с вами сначала. Рыбу какую-то вы ее послали купить, не помните? Она сказала, что никакой рыбы теперь и в помине нет, кроме селедки, а вы сказали, что обязательно будет. И точно, в магазинах не было ничего, а на базаре один-единственный мужик продавал рыбу. У бабушки и еще продолжение было, только ей внучек с дедом не дали дорассказать, засмеяли бедняжку… Скажите, что ж… остальные там тоже так к вам относятся?

— К счастью, не все, наверное. Нехорошо это. Соблазн. Большой соблазн от этого может произойти, — огорчился отец Иван.

— Соблазн для иудеев, для еллинов безумие, — вспомнила Наталья Михайловна. — Забыла только, к чему это относится. У меня теперь и Библии-то нет. Я тут как-то хотела почитать, так бабушка свою не дает даже мне. Куда наша делась, ума не приложу. За всеми этими переездами да передрягами…

— Вам трудно приходилось?

— Да, нелегко. С двумя детьми все-таки… Быт тут тяжелый. Сейчас как-то полегче стало, дети выросли, да и вообще жизнь успокоилась… вроде бы. А первые годы, особенно когда с отцом это случилось, было скверно. Одни очереди чего стоят. Часами ведь, бывало, стоишь, с ночи, чуть ли не сутками. В мороз, в дождь, все равно стоишь… А тут еще скотина такая наглая из магазина выйдет, кричит: «Не стойте, хлеба сегодня не будет!» Ну и идешь домой, плачешь… Но я все равно не жалела, что я здесь. Даже о Канарских островах не вспоминала, не говоря уж о Германии. А отца, отца все равно не могли не тронуть — он тут как белая ворона был, так что лучше, что я оказалась с ним рядом. А сейчас вообще привыкла, втянулась. Даже нравится.

— А-а, вот видите, вот видите, — очень тихо, покраснев, сказал отец Иван. — И мне тоже. Мне тоже здесь нравится! Люди нравятся, молодежь. Их энтузиазм нравится. Все веселые, здоровые. Я ведь их вижу — в электричках, на улицах… А быт что ж? Быт — дело поправимое, наживное. Я ведь всегда хотел вернуться сюда… — Он помрачнел. — Знаете, я ведь по своей сути самый заурядный человек. Правильней сказать — простой мужик. Я хотел бы жить самой обыкновенной жизнью… вместе с ними, со всеми.

— Это сложно, — заметила Наталья Михайловна.

— А я хотел бы. Я бы смог. Ходить на службу, быть каким-нибудь инженером или слесарем, выпивать после работы, спорить о футболе, даже перекинуться в карты, как они в пригородной электричке. Я думаю: неужели все это обречено? Неужели и вправду эта война, которая, утверждают, близко, означает конец? Я не думаю, что это так, что наступают последние дни. Я знаю, здесь много накопилось греха, много несправедливого, ужасного. Знаю, что нет ни одной семьи, где не пострадал бы кто-нибудь, отец или сын. Но это пройдет, я верю. Сейчас ведь везде так. Мир проходит такую полосу. В Германии, в Италии, всюду одинаково. Но это пройдет. Начнется нормальная жизнь… Как я хотел бы жить нормальной обыкновенной жизнью, со всеми… И вместо того я — как призрак. Появляюсь, исчезаю. Монах не монах, поп не поп. Бороды нет, затылок стриженый, нос длинный, все никак не могу привыкнуть. Не женат, не разведен. Есть дети, нет детей. Призрак, чистый призрак. — Он перевел дыхание, но успокоиться не мог и возобновил: — И для этих моих я тоже призрак. Они славные, добрые люди. Заботятся обо мне, рискуют ради меня. Я их люблю. Но я для них призрак. Они живут обычной жизнью, радуются ей — я за это на них не в обиде, наоборот, я одобряю их в этом. Только у них есть в этой жизни тайна… И эта тайна — я. А я не создан для того, чтоб быть тайной, олицетворять собой тайну. Может быть, это оттого, что я не чувствую себя ей сопричастным? Может быть, мне просто не дано веры? Господи, помоги моему неверию!.. Но я хотел бы жить другой, обычной жизнью.

— Наверное, в вас совсем нет честолюбия, — сказала Наталья Михайловна.

— Не знаю. Я, пожалуй, тот самый еллин, которого вы помянули. Мне тяжело, что я так обманываю людей. И моих, и вообще всех вокруг. Моих особенно. Они ждут от меня чудес. У них у самих все время какие-то вещие сны, знамения. И у меня, глядя на них, тоже, знаете ли, начались какие-то видения, во всем мне стали чудиться тайные знаки… Вот сегодня, например, я вам сразу не сказал, когда вспоминали про знакомых. А мне померещилось, что по дороге к вам я встретил знаете кого? Проровнера! Помните такого? Стоял в заграничном пальто, клетчатом, возле гостиницы «Националь». Маленький такой, еще, кажется, подсох. Он-то меня, скорей всего, не узнал. Я без бороды, все-таки узнать трудно. Он только окинул меня таким высокомерным взглядом, потому что я очень уж на него уставился, и он, видно, старался вспомнить, кто я. Если, конечно, это и в самом деле он. Но это для меня даже сейчас неважно: он или всего лишь похож на него…