Чтение онлайн

— Она предсказала вам судьбу жениться.

Таня опять, опершись одной рукой на кушетку, другою перекрестилась; она порывалась что-то сказать, но голос ее срывался. Затем она собралась с силами:

— Вы хотите сказать, выйти замуж? Но ведь я замужем. Мой муж, Лев Владимирович Нарежный, сейчас придет сюда и будет очень недоволен.

Сумасшедший, бесспорно, не был подготовлен к такому заявлению — информация цыганки была другой — и не без опаски поглядел на дверь.

Вирхов и сам, удивись вначале, но сообразив затем, что это Танина хитрость, нашел ее все же не слишком удачной, и, чтобы сгладить неловкость, сострил, что гадание было неправильно, по его мнению, оттого, что эта цыганка в клинике на самом деле все-таки не цыганка, а еврейка.

Сумасшедший погрузился в размышление.

— Значит, вы не хотите мне помочь? — спросил он, поворачивая к Вирхову свою треугольную голову, вдоль хребта которой, ровно посередине, лег от окна солнечный блик.

— А чем я могу вам помочь? — вопросом на вопрос отвечал Вирхов.

— Напрасно, — сказал сумасшедший. — А ведь мы могли бы дружить в Москве.

Вирхов пожал плечами.

— Спасибо, мне как-то это… — он хотел сказать «ни к чему», но не решился.

— Вы недобрый человек, — заметил сумасшедший.

— Наверное.

— Вы опасный человек. Вам будет очень плохо в жизни.

— Ничего, мне уже плохо.

— Вы очень пожалеете, что так говорите.

— Пожалею.

— Перестаньте, Николай, перестаньте, — вскричала Таня, едва ли не заламывая руки. — Прошу вас. Как вам не стыдно. Это не по-христиански.

— Да, вы не христианин, — сказал сумасшедший.

— Да, я не христианин, — подтвердил Вирхов.

— И вы не русский, — настаивал сумасшедший.

— Да, я не русский… Их бин дейч! — сострил Вирхов, хотя сердце его малость екнуло.

— Ах, Боже мой, не надо, не надо! — снова воскликнула Таня. — Не ссорьтесь, — попросила она, как будто они были старые друзья или соперники, который раз сошедшиеся здесь у нее. — Хотите чаю? — предложила она.

— Я не пью чаю, — веско ответил сумасшедший.

Она немного растерялась, посмотрела, ища помощи, на Вирхова, но тот был рассержен всей этой сценой и отвернулся. Это как будто немного отрезвило ее, и, вспомнив о первых словах сумасшедшего, она спросила:

— Да, простите, пожалуйста. Вы ведь сказали, что знаете друзей моего отца и пришли за помощью?

Тот кивнул:

— Да. Друзья вашего отца сказали мне, что ваш муж, Лев Владимирович Нарежный, мне поможет.

— Боже мой, — прошептала Таня, в который раз сегодня едва шевеля побледневшими губами, отчего Вирхов почувствовал себя близким к припадку — так захотелось ему вскочить и затопать ногами. — Разве Лев Владимирович знает их?

— Да, они сказали мне.

— Ах да, ведь они могли быть вместе в лагере. Странно, что он не рассказывал мне ничего об этом. Впрочем, это так похоже на него. Он даже не подумал, что меня это может волновать.

— Он забыл.

— Нет, он просто не счел нужным сказать мне об этом. Мое волнение при этом известии только раздражило бы его. Он прикинул в уме и решил, что спокойнее будет промолчать. Это мусульманское презрение к женщине… — (При этих словах Вирхов устыдился.)

— Двоеженство — это мусульманская пародия на многоженство, — вставил сумасшедший.

— Да, да, мусульманская опасность существует, — воодушевилась она его согласием. — Лев Владимирович, чтобы далеко не ходить за примером, к этому очень предрасположен. Еще Честертон говорил в «Перелетном кабаке»…

— Честертон, в кабаке? — насторожился сумасшедший.

— Ах нет, — засмеялась Таня. — Честертон — это писатель. Он был почти святой, хотя и писал юмористические рассказы.

— Эти святые обычно не те, за кого себя выдают, — угрюмо заметил ее собеседник. — Мы этих писателей знаем.

Он мрачно покосился в сторону Вирхова или тому так показалось, и Вирхов про себя обматерил Лизу, детскую писательницу, решив, что это наверняка проболталась она, а Цыганка услышала и передала старику. Он только подивился цепкости, с какой эти сумасшедшие (старик и Цыганка) удерживали в памяти вещи, которые, казалось бы, вовсе не должны были их трогать и запоминаться.

— Нет, нет, — между тем продолжала Таня. — То был английский писатель. Когда он умер, то на похоронах все говорили: «Быть может, мы хороним святого».

Старик лишь что-то прорычал в ответ, впрочем, довольно неопределенно.

— Вы правы, — еще убедительней и ласковей сказала Таня, заключившая, что ей уже удалось повлиять на него. — Я понимаю, вы много страдали и не верите. А есть люди и были тогда. Я знала одного человека и до сих пор верю, что он…

— Как фамилия?! — не дал ей кончить сумасшедший.

— О, нет, нет, — поспешила она. — Его давно уже нет в живых. Он уже не может вам… нам… ничем помочь… Но вы напрасно думаете, — встрепенулась она, — что вам может помочь Лев Владимирович. Поверьте, он не из тех людей, кто пошевельнет хотя бы пальцем для ближнего. Тем более для незнакомого человека. На него надежда плохая… Нет, вам нужен не он.

Она задумалась, затем, посмотрев на своего протеже ясными глубокими глазами, сказала:

— Я знаю, кто вам нужен. Я дам сейчас вам адрес одного человека, он сделает для вас все.

Сумасшедший вознамерился было, кажется, опуститься перед ней на колени, неловко переставляя ноги в своих грубых кирзовых сапогах, но она порывисто вскочила, подбежала к шаткому ломберному столику и, схватив листок бумаги, села писать адрес, спиною к Вирхову и чуть ли не прикрывая локтем то, что писала.

— Скажите, Таня, если конечно это не секрет, к кому же вы его посылаете? — («Неужели к какому-нибудь священнику?» — подумал он про себя.)

Она вспыхнула и опустила глаза.

— К Мелику, — попыталась сказать она ничего не значащим голосом.