Шрифт:
Борис Екимов
Набег
рассказ
1
Поздним июльским утром через хутор Найденов проехал черный мотоцикл участкового милиционера Листухина. По хутору он промчался
быстро. У колхозной кузни, где народ толокся как обычно, не остановился.
Видно, спешил.
– Либо где украли чего?
– вслух подумал кто-то из мужиков.
– Похмеляться летит, в Ярыжки, к Мане Хромой.
Вторая мысль была интереснее, но имела изъян, который тут же выплыл наружу.
– А то бы он ближе не нашел похмелку... Любые ворота настежь.
Мотоцикл Листухина, перебравшись через плотину за речку, не прямо
покатил к Ярыженскому хутору, а взял круто правее, к займищу, и скоро
скрылся в прибрежной зелени.
Здесь, на давно неезженной, затравевшей дороге, скорость пришлось
сбавить. Мотоцикл тащился порою шагом, продираясь в сомкнувшихся над
дорогой ветвях; лишь на полянах прибавлял он ход. А ведь еще недавно колея
была набитая: за сеном ли, за дровами, зимой и летом ездили лошадьми. Чаще
ночами, таясь, потому что за речкой начинались угодья лесхозовские, куда
хуторянам заказан был путь. Но жизнь велела свое. Потаясь косили, рубили.
Теперь лежали поляны некошеные, забитые сухим старником. Никому не
надо: ни лесхозу, ни колхозу, ни добрым людям.
Дорога в конце концов выбралась из займищной уремы и весело запетляла меж березовыми с осиной колками. Пахнуло скотьим духом, пресной
водой. На речном берегу, на песчаном сухом угоре, открылся летний баз,
обнесенный жердями, да рядом, под раскидистыми вербами, немудреное
человечье жило: землянка, летняя печка, стол под навесом.
– Здорово живешь! Живой-крепкий?
– сойдя с мотоцикла, приветствовал Листухин хозяина, Николая Скуридина, немолодого, худощавого мужика,
который растапливал печь.
– Слава богу, - ответил Николай.
– Вовремя поспел. Щербу будем
хлебать.
– За тем и спешил, - усмехнувшись, ответил Листухин.
Окинув взглядом жилье, скотий баз и приречную луговину, он похвалил:
– Хорошо устроился. А скотина где?
– Внук пасет.
Листухин всю жизнь прослужил колхозным участковым милиционером,
имел на плечах погоны лейтенанта и по окрестным хуторам ведал все и обо
всех. Про скуридинского внука он знал, что состоит тот в райотделе на учете,
имеет три привода и к деду на хутор его отослали родители подальше от греха.
– Вот и хорошо, пусть при деле ума набирается, чем на станции гайды
бить, - наставительно сказал Листухин.
– А сам так и не пьешь?
– Нет, - мотнул головой Николай.
– Язва желудка. Не имею права.
– Она у тебя всю жизнь, - напомнил Листухин.
Николай лишь вздохнул, а потом добавил:
– Выпил, видать, свою бочку.
– Не одну, - уточнил Листухин.
Ему ли было не знать, сколько выпил Николай Скуридин на своем веку.
И ловил он его, по пьяному делу, на воровстве зерна и дробленки, и привлекал вплоть до пятнадцати суток. В райцентр приходилось возить. Всякое бывало.
– Правильно делаешь, что не пьешь, - похвалил Листухин.
– Я тоже скоро завяжу. Возраст.
Слова участкового Николай понял и поднялся, сказав:
– Сейчас принесу.
– Погоди, - остановил его Листухин, вспомнив, зачем приехал.
– К тебе не надъезжали чужие?
– Надъезжали.
– Черные?
– Они.
– И чего?
– Продажнюю, мол, скотину ищем.
– Ищут. Где плохо лежит. Гляди а оба, - построжел Листухин.
– На Борисах пять голов гуляка увели. На Кочкаринском - две коровы, телка и бычок. Под Исаковом - двадцать пять голов, ночью, как сквозь землю. А ты - на отшибе. Не дошумишься. Сколь голов у тебя?
– Полторы сотни.
– Да своих, да лесничего, да директора лесхоза, да элеваторских штук пять, - пронзительно глядя на Николая, считал Листухин.
– Точно?
– Вроде того...
– уклончиво ответил Скуридин.
– Это дело ваше, меня не касается. Тем более новая политика: там
хозяин, там - фермер. Ты еще не фермер?
– Нет. По договору с колхозом.
– Гляди. Нынче же ружье попроси на хуторе. У Зрянина, у Кривошеева.
Ружье и патроны. Когда приезжали гости?
– На той неделе. Вроде в субботу.
– Вот и жди. Приценились - теперь карауль. Ночьми. И днем вназирку скотину держи. Парня упреди. Понял?
– Понял, - ответил Николай и спросил: - И никого не поймали?
– Поймаешь...
– ответил Листухин.
– Хвост - а хворост, и нету их.
Окончив разговор, он одернул голубую форменную гимнастерку и причмокнул. Николай понял его, о закуске спросил:
– Малосольного или молочка кислого?
– Огурец.
Участковый Листухин, при исполнении обязанностей находясь, выпивал всегда одну и ту же меру - граненый стакан. При гульбе - дело иное. а при исполнении - лишь стакан и катил дальше. Под началом его лежала целая страна, когда-то двенадцать хуторов, теперь - поменее, но земли остались те же: полста километров вдоль Бузулука и двадцать - поперек. Еще в давние времена, из сынишкиной географии, Листухин выяснил, что подначальный район его по площади почти равняется европейской малой, но все же стране под названием Люксембург. Ом этим очень гордился и часто говорил: "Равняюсь стране - и везде воруют". И если в райотделе его упрекали, ответ был один: "А я равняюсь целой стране".
Вот и сейчас, опрокинув стакан и закусив, Листухин сказал:
– Упредил. Оружием пользуйся. И надейся на себя. У меня сам знаешь: целая страна - и везде воруют. В Дубовке аккумуляторы сняли, в Вихляевке - резину, в Клейменовке у бабки Лельки пуховый платок унесли.
Листухину можно было и уезжать. Но сладостно расходилась по крови вонючая отрава и все вокруг: близкая речка, летняя зелень, покой, - казалось таким сердцу милым.
– Взять отпуск и к тебе на неделю, порыбалить, - помечтал он.
– Тут никто не найдет.