Моонзунд
Шрифт:
– Погибать, но не сдаваться, – призывали комиссары на кораблях. – Потому как, братва, сама понимаешь: немец чикаться с нами не станет. Ему одно в заду свербит – как бы на Питер вырваться и нашу свободу раздраконить в хвост и в гриву. А потому ты знай, товарищ: передышки не будет, поддержки тоже не обещаем… Ты по сторонам не зыркай – ты вперед смотри, в революцию!
Молитвы не было. Завтракали в суровом молчании.
Эскадра цепенела на рейдах под ветром, летящим через трубу Моонзунда, как черный шквал. Начался день – пятый день…
Артеньев проснулся на земле, съежившись от холода, и долго смотрел вполглаза, как по вороту шинели ползет красивая букашка. Серый рассвет нехотя сочился через заросли кустов, и букашка эта напомнила детство. Сколько таких вот тварей пересажал он на булавки, гордясь потом коллекцией перед товарищами в гимназии, а… зачем, спрашивается? Пусть бы жили… Растолкал Скалкина:
– Комиссар, вставай… буди людей.
Скалкин сразу подхватил с земли винтовку с оптическим прицелом. Из офицеров с ними только два мичмана – де Ларош и Поликарпов; мастер подачи Орехов пропал в эту ночь безвестно; но остались еще Кулай с Журавлевым – ребята славные, неробкие. Все они тронулись на свои батареи… Просто удивительно, как Церель выстоял вчера в море огня. Орудия сохранились в исправности, вокруг них испепелило почву, но пожары не смогли добраться до подземелий погребов. Загнанные вчера в стволы двойные фугасы еще сидели в каналах пушек. Артеньев долго вертел в руках гальванные проводники, осмотрел не сработавшие на контакт запалы.
– Ну, что делать? – спросил Скалкин. – Техника подвела?
– Я придумал… Рванем к черту весь Церель.
– Весь?
– Весь. А чего жалеть? Он уже не наш…
Патриотизм – вещь высокого накала, как пламенная любовь.
Курций бросался в пропасть. Сцевола клал руку в пламя.
Артеньев решил взорваться вместе с Церелем…
– Впрочем, – сказал он, – я никого за собой тащить за волосы не стану. Помогите мне все приготовить и можете уходить.
Матросы выкатили заряды из погребов к орудиям. Артеньев взял винтовку и отошел подальше, вскинув ее для стрельбы.
– Комиссар, – крикнул, – а дизеля у нас обложены патронами?
– Да. Только брызнут!
– Тогда смывайтесь…
Но никто не ушел. И его заставили лечь.
– Не дурите, – внушали ему товарищи. – Стрелять можно и лежа. Совсем незачем убиваться вместе с батареями… Жить надо!
Артеньев выстрелами поджег картузы, сваленные у раскрытых казематов. Порох разгорелся моментально и рыжей белкой ускакал по зернам порохов, рассыпанных тропинкою вниз – в погреба, где тихо дремала боевая мощь Цереля. Раздался режущий уши свист, перешедший вскоре в оглушительный рев, будто гигантская эскадра одновременно начала травить пар из своих котельных. У самого входа в Ирбены вырос громокипящий кубок огня и дыма, столбом вырастающий до поднебесья. Это горел только порох, и Артеньев понял, что огонь не успел добраться до главной начинки Цереля – до запасов снарядов…
– Бежим! – рванули его. – Быстро!
Все укрылись в ближнем подземелье. Сидели. Ждали. Посматривали друг на друга. Артеньев вынул часы, щелкнул крышкой:
– Уже двадцать минут, а взрыва-то все нет…
Церель встал на дыбы! Сила взрыва была такова, что за семь верст отсюда, в бухте Менто, сорвало флаги капитуляции, вывешенные фон Кнюпфером, и немцы догадались, что Церель не сдан, что Церель еще борется… Скалкин хотел выйти из блиндажа.
– Стой! – заорал на него де Ларош. – Ты с ума сошел!
– Я-то? Почему сошел?
– Взорвало только первый погреб. Сейчас рванет второй…
Когда над Церелем пронесло вторую лавину извержения огня и настала едкая, наполненная газами тишина, неожиданно все услышали тихий смех… В замызганной шинели с поднятым воротником, по которому еще ползла красивая букашка, это смеялся Артеньев.
– Ну вот, товарищи, – сказал он команде. – Теперь я могу вас поздравить: мы свой долг исполнили до конца…
Со стороны Менто уже стучали германские мотоциклы.
– Пошли… в лес!
Ирбенская эпопея закончилась. До 1941 года.
Но в 1941 году над Церелем встанут другие. Сыновья этих!
С рассветом миноносец «Всадник», прикрываемый канлодкой «Грозящий», начал сближение с противником, чтобы выжить его с Кассарского плеса. Немцы тащили в Малый Зунд транспорт с десантом, за которым буксировались шлюпки с саксонской пехотой. Русские корабли удачно накрыли транспорт, внесли разброд и панику в походный ордер противника – немцы отошли.
Первые стремления врага на этот день уже определились.
Бахирев созвал на «Либаве» скоропалительное совещание начальников дивизионов и офицеров первого ранга.
– Вот вам стратегический казус, – сказал Бахирев. – Давно овладев Ригой, немцы только сейчас, после падения Цереля, могут ввести корабли в Рижский залив. Готовьтесь, господа, к самому худшему: за прорывателями уже следуют линкоры, крейсера, эсминцы, авиаматка и прочие…
«Миноносники» и «линейщики» задумались. Сейчас, пока они сидят в благословенной тиши салона, прогретой паровыми калориферами, в холодных Ирбенах уже гробятся германские прорыватели. Трюмы этих кораблей забиты досками, опилками и пустыми бочками из-под пива. Они ползут брюхом по русским минам, взрывая их своими телами, пока не кончится запас плавучести, пока они не захлебнутся водой до мостиков. А следом за самоубийцами-прорывателями через Ирбены протащатся, как по маслу, германские эскадры…
– Первая драчка за Кассары, – продолжал Бахирев, – сегодня уже состоялась. Несомненно, что немцы запланировали нажать на нас с тыла линкорами, а со стороны Кассарского плеса отсечь русские корабли от выхода в Моонзунд и на Балтийский театр.
Западня!
– По сути дела, – сказал каперанг Клавочка Шевелев, начальник XIII дивизиона, – мы уже обречены… Впрочем, господа, не поймите меня превратно: мой тринадцатый дивизион готов драться!
– Учтите, – закрепил Бахирев, – вашим эсминцам придется воевать самым роковым образом: одному против пяти… Согласны?
Начдив-XIII отозвался на этот выпад адмирала с невозмутимостью, которая делала ему честь:
– Превосходно! О чем речь? Держу флаг на «Изяславе»…
XIII дивизион Шевелева сорвался с якорей и ринулся на Кассары. Германские армады уже подпирали с юга, и никак нельзя было допустить, чтобы эсминцы противника отсекли Куйваст от выхода в Балтику. Вот имена юных бойцов: «Изяслав», «Автроил», «Гавриил».
Над Соэлозундом медленно разворачивался германский цеппелин, и был он похож на ленивую зажравшуюся рыбину, помещенную в небе, как в гигантском аквариуме, в котором долго не меняли воду.