Чтение онлайн

Летти сидела на траве, прислонившись спиной к дереву, и плакала. Фабия стояла тут же рядом с Марком Габинием и смотрела на горящий дом.

– Это погребальный костер Гая, – сказал актер. Таким тоном Траян Деций мог воскликнуть, глядя на убитого сына: «Гибель одного солдата еще не решает исход битвы!»

– Элий! – закричал Вер, будто надеялся, что друг может откликнуться на этот крик.

Он ощущал невыносимую боль, ярость и отчаяние. Все чувства разом на него нахлынули.

– Элий в саду, – сказала Летиция.

Элий жив?! Вер схватил девчонку за локти, поднял как пушинку и расцеловал в щеки. Она испуганно взвизгнула. Вер опустил ее на траву, быть может не особенно почтительно, и бросился в сад.

Элий сидел на скамье и смотрел на рвущееся в небо пламя. Лицо его было неподвижно. И сам он будто окаменел. Вер кинулся к нему и сгреб друга в охапку, едва не задушив в объятиях.

– Мы выиграли! Мы победили! Летиция стерла надпись в книге! Ты хоть понимаешь, что произошло?! Мы одолели гениев!

– Ну и что в этом хорошего? Мы вынули камень из свода небес, и теперь этот свод рухнет нам на головы. – Элий так устал, что ему трудно было даже говорить, не то что двигаться.

– Да что с тобой?! – Вер опешил. – Элий, я заклеймил для тебя самое лучшее желание на свете! Какое – не скажу. Но тебе оно понравится. Я его заклеймил, ты слышишь?! – Элий не ответил. Он смотрел на пожар. Веки его то и дело смеживались, будто Элий собирался заснуть. Вер вытащил из кармана золотое яблоко и вложил его в пальцы Элия. – Это дар богов. А я дарю его тебе.

Элий посмотрел на яблоко. Кажется, он даже не понимал, что происходит.

– Дар богов? – переспросил он.

– И на нем надпись «достойнешему!» Я решил, что это яблоко должно принадлежать тебе.

– Я должен был сегодня умереть. А ты привязал меня намертво к этой жизни, Юний. Зачем?

По дороге из Пренесты к дому уже мчались три авто – две красные пожарные машины вигилов, и одна – «скорая».

Дом внизу был объят пламенем – жар рвался в небо и был так нестерпим, что Гюн вынужден был отлететь в сторону. Гений мог бы полюбоваться красотой устроенного им фейерверка, мог бы восхититься пляской оранжевых языков и полетом раскаленных осколков в бирюзовом небе, если бы не странное красное облако, что поднялось над домом и, влекомое слабым ветерком, медленно поплыло над полями. Облако вызвало у Гюна ужас – гению захотелось мчаться неведомо куда и забиться в щель.

Гений не сразу понял, что уничтожение дома ничего не изменило. Мир остался прежним в своем ослепительном блеске. Гюн опоздал. Девчонка уничтожила надпись. Возможно, она погибла. Но ее смерть уже не имела никакого значения – обычная смерть обычной девчонки. Гюн в ярости вскинул руку с перуном, готовый спалить все, что подвернется под руку – дерево или дом, или человека – лишь бы сжечь! – но неожиданная сила вырвала перун из рук обезумевшего гения, а его самого швырнула на землю. Он упал с высоты так, как будто никогда и не умел летать, и от удара потерял сознание.

Очнувшись, Гюн увидел, что лежит на земле меж огуречных грядок, тело его нестерпимо болит, а из носа идет кровь. Он с трудом поднялся и хотел уже оттолкнуться от земли и лететь, но не получилось – он лишь неуклюже подпрыгнул и шлепнулся на землю. Гений разучился летать! Гюн в ужасе принялся ощупывать свое тело. Оно изменилось. Прежняя имитация человечьего облика превратилась в настоящую плоть. Гений хотел стряхнуть ее, как прежде сбрасывал материальную оболочку, и устремиться ввысь платиновой стрелой, но проклятая шкура приросла намертво. Гюн превратился в человека.

Гений помчался меж грядок, как будто наделся, что может убежать от нового облика. Споткнулся и упал, в рот набилась земля. Боги наказали его страшной карой. Гюн затрясся, из глаз его хлынули платиновые слезы. С каждой слезой он терял свою драгоценную оболочку. Гюн стал собирать слезы, сам не зная, зачем ему нужны эти свидетельства бессилия и горя.

– Боги! Я говорю, заткнитесь! Все до единого! Венера, не смей болтать! Или я велю тебе выйти за дверь.

– Куда это? – спросила богиня любви, округляя глаза.

– К людям! – рявкнул Юпитер.

– С ними порой бывает весело…

– Молчать, я же сказал!

Огромный зал в Небесном дворце был полон. Боги и богини заняли места на мраморных скамьях. Царственная Юнона в белом платье восседала в первом ряду, и у ног ее, раскинув пышный хвост, прикорнул надменный павлин. Минерва явилась на сборище в золотом шлеме, длинный светлый пеплос волочился по полу – в этот раз в храме в Афинах наряд для богини жрицы соткали на славу. Марс не забыл не только шлема, щита, копья и меча, то так же прихватил с собой несколько пистолетов новейшей конструкции. Марс утверждал, что пистолеты сделал для него Вулкан, но Минерва подозревала, что бог войны стянул их в одной из римских оружейных лавок. Бог злословия Мом, нынче гарант свободы печати, прихватил с собой последний выпуск «Девочек Субуры», и теперь читал его тайком, и давился от смеха. Вальяжное изнеженное общество. Как будто они собрались позлословить и перекинуться парочкой язвительных шуточек. Кто бы мог подумать, что они хотят поговорить о собственном будущем и будущем подопечных. Но будет ли у них это будущее?

Юпитер воссел на свой хризолитовый трон. По белой тоге густыми завитками раскинулась борода.

«А ведь он совсем седой! – подумала, глядя на отца, Минерва. – И так растолстел!»

Глава богов обвел взором пестрое собрание.

– Мы должны решить, что нам делать с людьми и с их гениями, – заявил Юпитер.

– Ничего, – поспешило вмешаться в разговор Минерва. – Это было бы самое разумное. Пусть люди занимаются собой. А боги за ними приглядывают, как взрослые приглядываю за детьми – то есть не позволяют играть с огнем и пресекают прочие шалости. Но и только. По-моему, хватит их воспитывать. Если они ничему не научились за тысячу лет, то ничему и не научатся.

Юпитер нахмурил брови:

– О чем ты болтаешь, богиня мудрости? Шалости? Их игрушки могут уничтожить наш мир. А заговор гениев – это не шалость. Они задумали такую гадость, о которой даже противно говорить.

– Так не говори! – вновь подала голос Минерва.

– Я лишаю гениев их власти. Пусть эти твари отправляются на землю и занимаются чем угодно. Но отныне я не буду их слушать.

– Уж не будешь ли ты сам подслушивать пожелания людей? – поинтересовалась Юнона.

– За одного я все же осмелюсь просить, – вмешалась Минерва. – За того, чье имя римляне никогда не произносят. Он сам почти как бог. И он был в стороне.