Чтение онлайн

– Суда не будет.

– Что?… – Трион задохнулся от гнева. – Ты хочешь придушить меня в тюрьме?! О, это так похоже на тебя, благородный Цезарь!

– Суда не будет, потому что в этом случае тебя ждет смерть. А так ты отправишься в Александрию, где возглавишь лабораторию и будешь заниматься исследованиями в области оптики. Считай это переменой места работы. Судебное дело прекратят. – Триону показалось, что он ослышался. – Ты будешь находиться под постоянным присмотром двух фрументариев, на чье пропитание из твоего жалованья будут вычитаться деньги. Никто из твоих бывших коллег не будет тебя сопровождать, – продолжал Цезарь.

– Это незаконно, ибо меня высылают без приговора. – Трион как будто и не рад был помилованию.

– Ты уедешь добровольно. И эти фрументарии – твоя охрана. Если ты попытаешься бежать, тебя тут же отдадут под суд. Если в течение десяти лет ты не будешь замечен ни в чем мало-мальски запретном, тебе разрешат вернуться в Рим или остаться в Александрии – по твоему выбору – и заниматься той работой, какой ты захочешь. Разумеется, не ядерной физикой.

– Что ты понимаешь в ядерной физике, Элий?

– Я закончил академию в Афинах. И я знаю, что теоретически энергия распада ядра огромна. Но боги запретили людям на практике заниматься подобными вопросами.

Трион презрительно фыркнул.

– Так говорят фламины Юпитера. Но я им не верю. Пусть боги сами сообщат мне свою волю – вот тогда я признаю, что был не прав.

– Разве никто из богов с тобой не общался? – спросил Элий.

Трион закусил губу. Неужели знает? Ну и что? Пусть себе знает. Триону так же глубоко плевать на богов, как и на людей.

– Может ты и благороден, Элий, и добродетелен, как пишут о тебе вестники. Но в тебе говорит гладиатор, вымаливающий у Фортуны незаслуженный выигрыш. Человек должен быть свободен. И прежде всего – свободен от всех нелепых ограничений. Вот мой первый закон. И если боги пожелают меня покарать за мою дерзость – пусть карают. А ты не имеешь надо мной власти.

Элий слушал его более внимательно, чем могло показаться на первый взгляд.

– Ты необыкновенно талантливый ученый, Трион. Если бы ты не преступил грань дозволенного, ты бы стал одним из самых почитаемых людей в Риме.

Трион презрительно хмыкнул:

– А если бы ты не помешал мне, Элий… О, прости, Цезарь, – Трион склонил голову в шутовском поклоне, – мы бы освободились из-под мелочной опеки богов. Потому что боги боятся энергии, которой мы овладели. Мы могли бы их всех уничтожить. И гениев, и разжиревших Олимпийцев. Над людьми больше не было бы никого. Ты хоть представляешь, что это такое?

– А что в этом хорошего? Кто мы без наших богов?

Трион расхохотался.

– Добрый Элий… извиняюсь, Цезарь. Неужели ты недостаточно умен, чтобы распоряжаться собственной судьбой?!

– Своей судьбой – да. Но не судьбой Империи. Без богов жизнь наша станет более низменной и примитивной. А чем примитивнее жизнь, тем сильнее противодействие хаоса на пути к добродетели. Ибо Космический разум остается в любом случае, и нам его, к счастью, не уничтожить. Только между ним и людьми не останется посредников – ни гениев, ни богов. Расстояние будет слишком велико. Так велико, что мы перестанем помнить друг о друге.

Элий поднялся. Трион продолжал лежать на постели.

– Можно еще один вопрос, о, Цезарь? Ты дозволяешь? Тогда поведай, сделай милость, что будет с остальными моими людьми?

Элий ожидал подобного вопроса:

– Они будут заниматься наукой в академиях Афин и Кельна. Лаборатория ядерной физики будет уничтожена. Атомный котел, который ты с коллегами собрал на стадионе, уже разобран.

– Мои бумаги?

– Сожжены.

– Зря. Через пару лет ты сам приползешь ко мне на коленях и будешь умолять создать урановую бомбу. Но время будет упущено.

Элий не ответил, подошел к двери и постучал. Ему тотчас открыли.

Вер наполнил бокал вином до краев. Какой толк пить, если вино не пьянит? Но все пьют. И Вер тоже пьет. Вино как воду. Ощущая вкус, но не испытывая ни головокружения, ни хмеля. Элий расположился на своем ложе напротив и вертит в руках золотое яблоко – подарок Вера.

Элий еще выглядит больным, и когда ему задают вопрос, отвечает не сразу. Веру чудилось, что он ощущает на расстоянии невыносимую боль, что сжимает сердце его друга. Никогда раньше с ним подобного не бывало. Прежде Юний Вер с трудом мог отличить жалость от раздражения. И вдруг… Он и сам не знал, когда это началось – внезапные приступы жалости ко всему на свете. Он жалел сильных, потому что они сильны, и слабых, за то, что они не могут стать сильными. Красавиц – за преходящую их красоту, уродливых за их непохожесть на прочих. Ум был достоин жалости, потому что не мог вместить и тысячную долю всех тайн мира, и глупость достойна жалости, ведь ей недоступно наслаждение, которое дарует лишь разум, способный постигать тайны. Вер не пытался подавить в себе эту жалость. Она жила в нем, как живое существо. А что, если подобная жалость и есть доброта? Когда жалеешь всех, и каждого хочется погладить по голове, даже если он готов тебе при этом вцепиться зубами в руку?

Больше всех Веру было жаль Элия. Потому что этот человек никогда не будет счастлив. Сенатор Элий мог бы быть счастливым. Но Гай Элий Мессий Деций Цезарь обречен страдать. Юний Вер знал это. И ему казалось, что сам Элий тоже об этом догадывается.

Им так и не удалось узнать, кто же на самом деле напал на Марцию. И кто убил юного Цезаря. Свет на это дело мог пролить слуга Элия Котта. Но Котта исчез. Был ли он сообщником или просто испугался – неведомо. Возможно, Котты уже нет в живых.

– Кстати, ты хотел узнать, что за желание я загадал в том поединке, который проиграл тебе. Свое главное желание, – напомнил Элий. – Так вот… Я просил, чтобы ворота храма двуликого Януса никогда не открывались более. Чтобы Рим никогда не воевал. Почти вся моя семья погибла на войне. Я не хотел, чтобы подобное повторилось вновь. Но я проиграл. Моего искусства не хватило, чтобы заклеймить это желание. Оно было вне потока жизни. Слишком многие желали иначе.

– Хорошее желание, – сказал Вер. – Но даже я не смог бы исполнить такое.

– Я знал, что это глупо, но все равно мечтал о невозможном.

– Что-то жарко, – заметил Вер. – Я выйду, ополоснусь.

– Да, конечно. Во фригидарии полно воды.

Вер прошел в холодное отделение бань. Бросился в воду и переплыл за несколько взмахов бассейн от одного бортика к другому. Затем повернул назад. И еще и еще. Вода белой пеной вскипала вокруг него. Затем он взбежал по ступеням и подошел к зеркалу. Огромное стекло отразило прекрасно сложенное тело обнаженного мужчины. Но на боку, в том месте, к которому Вер несколько дней назад прижимал шкатулку домны Фабии, рдело красное пятно. Со вчерашнего дня оно немного увеличилось, а в центре сделалось лиловым. Юний Вер прижался лбом к стеклу и так стоял несколько минут. День ото дня бок жгло все сильнее, и холодная вода могла лишь утишить боль. Сейчас в первые мгновения после купания, Вер не испытывал почти никакого неудобства. Но скоро жжение вернется, усиливаясь с каждым часом. И наступит минута, когда Вер не сможет его больше выносить.