Чтение онлайн

Дети с трудом дождались, когда стемнеет и Якоб ровно засопит во сне. А как только в доме воцарилась сонная тишина, они бесшумно, словно кошки, выскользнули за дверь. Ганс нёс верёвку и фонарь, Ханна поспевала рядом, таща старое одеяло. С неба, хмурящегося во сне, белым пухом падал первый снег. У Ганса мёрзли пальцы, и он старательно гнал из головы дурные мысли. "Мари живая, - убеждал он себя.
– Мы её вытащим".

Когда до старого колодца осталось совсем немного, Ханна вдруг резко остановилась.

– Ты чего? Бежим быстрее!
– поторопил её Ганс.

– Послушай... А если она нам отомстит?
– испуганно спросила девочка.
– Мы её вытянем, а она нас как мух...

Ганс взял её за руку, потянул за собой.

– Скорее. Оставь ты эти мысли! Откуда у тебя они вообще? За что ей мстить?

– Ты же сам рассказывал, как вели себя люди.

Камни, летящие в трубу колодца. Весёлый смех, песни... Ганс поёжился.

– Сестрёнка... Возвращайся домой. Давай одеяло, я пойду один.

Он забрал у Ханны её ношу и помчался к колодцу. Ноги скользили по подмёрзшей мостовой, и больше всего сейчас он боялся упасть и разбить фонарь. Вот он и у цели. Ганс положил одеяло на край сруба, заглянул вниз, стараясь осветить тёмное нутро колодца фонарём.

– Мари!

Она не ответила, но далеко внизу шевельнулось светлое пятнышко.

– Потерпи чуть-чуть, я тебя вытащу!
– крикнул Ганс и принялся закреплять верёвку вокруг колодезного ворота.

Замёрзшие пальцы плохо слушались, узлы не получались. Мальчишка ругался сквозь зубы, начинал заново. Наконец, убедившись в том, что всё надёжно закреплено, Ганс сбросил верёвку в колодец.

– Обвяжи её вокруг пояса и держись крепче, я тебя вытяну! Как будешь готова - подай знак, подёргай!

Но время шло, а знака всё не было. Ганс забеспокоился.

– Мари! Эй, Мари! Ты живая? Ты меня слышишь?

– Не могу...
– донеслось слабое, будто шелест.

Раздумывал он недолго. Сбросил куртку, проверил ещё раз надёжность закреплённой верёвки и сам полез в тёмный сырой провал. "Привяжу Мари, выберусь сам, а следом и её подниму", - думал он. Глубоко. Стоящий на краю сруба фонарь казался далёкой звёздочкой. Башмаки скользили по сырым, вонючим брёвнам, не давая опоры. Чем ниже спускался Ганс, тем сильнее накатывала волнами духота. "Как же она тут - весь день?" - с ужасом думал мальчишка. Мгновение спустя его ноги коснулись поверхности воды. От холода судорогой свело тело, верёвка резанула ладони, и Ганс сорвался. На его счастье, оказалось неглубоко - чуть выше коленей.

– Мари?..
– позвал он в темноту.

Тут же его за пояс обвили маленькие руки. Мари - мокрая, без шапки, в одной лишь облепившей тело рубашке - казалось высеченной изо льда. Девочка уткнулась лицом в грудь Гансу и мелко задрожала.

– Холодно? Потерпи. Сейчас...

Он торопливо начал обвязывать её верёвкой.

– Га-анс!
– донёсся сверху голос Ханны.
– Ганс, ты живой?

– Вот и хорошо, - мальчишка провёл ладонью по мокрым волосам Мари.
– Сейчас нас с тобой вытянут. Ханна! Я тут! Тащи Мари, потом кидай верёвку мне!

Он нашарил в темноте руки девочки.

– Послушай, держись за верёвку двумя руками. Так будет лучше. Двумя, Мари. Что у тебя в ладони?

– Хлебушек, - еле слышно отозвалась она.
– Бросили.

– Оставь. Вылезем - покушаешь ещё. Давай, держись. Тяни, Ханна!..

После колодезной темноты ночь, раскинувшаяся над городом, показалась ослепительной. Ганс перевалился через край сруба, скорчился, дрожа от холода. Ханна тут же накинула на него куртку, заохала, принялась дышать на ладони. Подошёл кто-то с фонарём - большой, грузный, плохо различимый от кажущегося ярким света.

– Благослови тебя Господь, Ганс. И тебя, Ханна, - раздался голос отца Мартина.
– Никто кроме вас...
– голос сорвался.
– Все побоялись... Поспешим домой. Я заберу девочку к себе.

Ханна взяла у него фонарь, священник прижал к себе завёрнутую в одеяло Мари обеими руками и тяжело захромал от колодца прочь. Ганс подхватил Ханну под руку, и они помчались к дому.

Наутро Ганс залихорадил. Дрожал в кровати под двумя одеялами, пил травяные чаи Гертруды, слушал её причитания, и думал о том, что ему повезло, и отец ушёл на завод, не заметив мокрых башмаков сына у печи. Ханна к обедне сходила в церковь. Вернувшись, рассказала Гансу, что Мари живая и отогрелась.

– Отец Мартин сказал, что она не сама упала в колодец, - хмуро добавила она в конце рассказа.
– Её туда бросили люди. Отняли одежду и бросили, думая, что она умрёт.

– Чужие, - глухо пробормотал Ганс, глядя в окно.
– Наши не тронули бы. Все, кто её знают, боятся...

Снег за окном тихо падал, заметая следы, крыши домов и сруб старого колодца на краю города...

Солнце клонилось к закату. Ганс сидел на крыше дома и наблюдал, как растут тени, заполняя собой улицы. Набегавшись за день с поручениями герра Леманна, вечерами парнишка искал уединения. Сидеть дома с полоумным отцом и ворчуньей Гертрудой не хотелось, а лавка, где работала Ханна, закрывалась только через два часа. Потому Ганс и коротал время на крыше, тянул время, чтобы можно было встретить Ханну и не спеша, болтая по пути, вернуться домой. Жаль, рано темнеет: с Ханной так уютно рядом стоять и смотреть, как по реке плывут осенние листья.

– Кажется, она единственная, кому со мной рядом хорошо, - сказал Ганс закатному солнцу.
– И единственная, кто меня всегда радует и понимает.

После того, как он вытащил Мари из колодца, друзья-мальчишки перестали общаться с ним. Соседи Ганса будто не замечали, отец - так вообще постоянно срывал на сыне становящийся всё более дурным нрав. А ему, Гансу, вдруг сделалось всё равно до насмешек, слухов и обидных прозвищ, плодящихся за его спиной. И всё чаще казалось ему, что люди порой куда страшнее тех, кого они сами так боятся.