Мама Стифлера
Шрифт:
И был стриптиз.
И на старую кровать, накрытую флагом Ямайки, с размаху швырнули маленького, беззащитного Бумбу.
И две девки, отрабатывая полученные от Юлии 20 баксов, интенсивно тёрлись грудями о волосатую грудь Бумбастика под доносящуюся из динамиков песню: «Солнце ярко светит, луч играет по еблу, обоссанная девушка сосёт свою губу… Наверное, ей сниться отсосник до колен, но тут её пинает очень грубый мент..» Это была любимая песня Бумбастика. При жизни.
Потому что муж именинницы перестал дышать тогда, когда заметил, что груди, приятно касавшиеся его тела, вдруг стали плоскими и колючими. Он на секунду открыл глаза, увидел лежавших рядом с ним Пашу-Пиццу, и Лысого, и впал в летаргическую кому.
…А день рождения продолжался.
На кухне завязалась драка.
В правом углу ринга, в красных трусах, была Юля, в левом углу, в белых штанах — Витя-Бинокль.
Замес произошёл по вине Бинокля, который, застав Юлию за реставрацией вечернего макияжа, имел неосторожность сказать:
— Сколько «Запорожец» не крась — всё равно он Мерином не станет. Гы.
И получил в ответ острый укол кисточкой для теней в промежность, сопровождаемый словами:
— Зато твоим крючком только варежки вязать, обсос унылый!
…Биноклю потом промыли рану на голове, Юлька переоделась в джинсы, с сожалением засунув в мусорное ведро рваное праздничное платье, и празднество возобновилось.
Ровно в полночь гости, во главе с Юлией, торжественно пошли курить план.
Бинокль потрусил за ними, рассчитывая на Юлину патологическую незлопамятность. И зря, как оказалось. Потому что попытка выклянчить паровозик вновь закончилась трагично.
Патологически незлопамятная Юлия, заметив вытянутые дудой губы Бинокля, смачно треснула по ним лейкой в виде петушка, и припечатала:
— А ты покури трубу от Запорожца, клизма очкастая!
Всё как обычно…
Я сидела возле бездыханного тела Бумбастика, и с горечью думала о том, что расчленять его труп, и развозить в метро его останки в разные концы Москвы придётся мне. Как лучшей Юлиной подруге. Перспектива не радовала.
Более того, я услышала, как скрипнула дверь, кто-то шагнул в тёмную комнату, где лежал непогребённый Бумба, и рядом раздался голос:
— Есть тут кто?
Я вздохнула. Причём, громко. Но ничего не ответила.
Голос молчал полминуты, а потом сказал:
— Давай, что ли, потрахаемся, как там тебя зовут? Я потом тебе на гитаре сыграю…
Я снова вздохнула, и нежным сопрано ответила:
— Иди нахуй, гитарист. Рождество сегодня, урод. О душЕ подумай. И вали с Богом, по тихой грусти.
Удаляющиеся шаги. Сработало.
В комнате кто-то надрывно орал:
— Чёрррные глаза! Умираю! Умираю!
И слышался треск разрываемых одежд, и аплодисменты.
«А в детстве я занималась бальными танцами и спортивной гимнастикой» дубль два.
Скрип двери. Шёпот: «Есть тут кто?» Молчу. И тишина.
Вдруг, где-то сбоку послышалась возня, и хихиканье: «Ой, ты ЕГО побрил? Такой смешной…»
Стало интересно. Очень интересно. Я тоже люблю смеяться. Так посмешите же меня! И включила свет.
Рядом с телом Бумбастика скрючились Пицца и Лысый.
Пицца лежал, отвернувшись к стене, и его тошнило за кровать.
Лысый лежал на Бумбастике, и мастурбировал ему член.
Через пять секунд я поняла, что расчленять мне ничего не придётся, потому что Бумба вышел из комы, и принялся бить Лысого, Пиццу, и лягнул меня в бок.
В распахнувшиеся двери ввалились гости, неся на руках Юлю с гитарой, Бинокля в салате, а позади всех напирал мощным телом Гена-Геморройщих, утробно рыча:
— Умиррраю! Умиррраю! Черные глаза!
На часах было два часа ночи.
Дважды приезжавшие на вызов соседей милиционеры, танцевали с грудастыми гостьями финскую польку, мама и бабушка именинницы совместными усилиями забаррикадировали изнутри дверь, да так, что на следующий день пришлось вызывать МЧС, в салатах лежали несколько гостей и Юлькины колготки, а я шла по хрустящему снегу домой.
В соседний подъезд.
В больших меховых тапочках, угнанных из Юлькиной квартиры и в чьём-то красном пуховике.
Из Юлькиных окон вылетал фейерверк и китайские петарды, с балкона валил душистый дым, а на московском небе сияла рождественская звезда.
С днём рождения тебя, Юлька!
Дерьмовая ситуация
04-03-2009 07:00
Театр начинается с вешалки, а крупные неприятности — с Ершовой. Мелкие, впрочем, тоже начинаются с Ершовой, но кто их считает?
Всё началось в тот день, когда у меня закончился дома шампунь. Не тот, который Советский, а тот, что от перхоти. Перхоти, кстати, у меня нет. Прибеднятся не буду. А вот шампуни от перхоти люблю. Они ментоловые.
Так вот, шампунь от перхоти у меня закончился, и не от перхоти тоже. И даже собачий противоблошиный шампунь — и тот иссяк. А если б не иссяк — я б и им не побрезговала, ибо в этот знаковый день мне, после трёхнедельного отключения, включили горячую воду. Полдня я истово ликовала и провоцировала по телефону Ершову, которой воду обещали дать не раньше чем через неделю, на чёрную нечеловеческую зависть, а потом ликование иссякло как собачий шампунь.
Только женщина, десять лет имитирующая блондинистость, меня поймёт. Пергидрольную голову хуй наны отмоешь мылом или гелем для душа. Её непременно нужно мыть шампунем. Иначе, в процессе расчёсывания волос после мытья, ты рискуешь потерять половину растительности. А я вообще рисковать зря не люблю. Даже когда вся страна упоительно проёбывала в автоматах железные пятачки — я презирала этих одержимых, и в сомнительных развлечениях не участвовала. Да и пятачков мне было жалко, я их тогда копила.