Квадрат Пегаса
Шрифт:
В дверь постучали:
– Вставай, пора на службу.
Человек - из творца и твари. И "не я" и "я". Порывшись в нижних ящиках стола Ивана Ивановича (пришло время узнать, что человека звали всего-навсего так), наверно, можно было еще отыскать где-нибудь на тронутых желтизною разрозненных листках слабые проступи творца. Нужна ли творцу вещь? Но тварь руками и мыслью - к вещи. Вот почему, что-то подсчитав, пересчитав и отщелкав на желтых и черных костяшках, потолкавшихся внутри деревянного квадрата, Иван Иванович решился, наконец, приобрести.
За городской чертой зеленел травами и чертополохами пустырь: Мушьи Сяжки. Здесь Иван Иванович приобрел участок и стал строиться.
В будние дни на Мушьих Сяжках стучали топоры и визжали пилы, а по воскресеньям Иван Иванович с женой и выводком совершали прогулку к растущему, кирпич за кирпичом, собственному дому. Шли медленно, шаг за шагом. Впереди, ковыляя на гнутых рахитом ножках,- дети; за ними - бонна; за бонной - супруги.
Добравшись до постройки, ходили по скрещивающимся балкам внутри большого деревянного короба.
– Здесь что, Ваня?
– Детская.
– А вон тут?
– Кабинет.
Кабинет был правильным удлиненным прямоугольником.
– Ну, вот и хорошо,- говорила Надежда Васильевна,- а то я твоей этой косостенки видеть не могу.
Скликали успевших вываляться в известке детей. Завтракали. Снова ходили над мусором и щебнем по шатающимся балкам. С нежной улыбкою останавливался Иван Иванович над какой-нибудь прикрытой досками ямой или у торчащего нетесаными бревнами выступа и стучал по выступу палкой ему лишь слышимую мелодию. Вечерело. Сидя на стройке, можно было видеть, как вверху чернеющее небо раскрывало, одно за другим, изумрудные очи.
– Когда наконец настелят крышу?
– спрашивала Надежда Васильевна.
Опять скликали детей и возвращались в сумерках в Здесевск.
VI. Надёван
Назавтра предстоял переезд. Иван Иванович в последний раз ходил по скрипучим половицам своего старого кабинета. Часть вещей была уже вынесена: расходящиеся врозь углы квадрата обнажились и хмуро следили за шагающим человеком. Алела заря. Надо было до темноты убрать в ящиках письменного стола. Выдвигая ящик за ящиком, Иван Иванович стал пересматривать набухшие за много лет бумажные кипи. Сначала пошли нумерованные "Дела", потом переписка, потом ворохи семейных и сослуживческих фотографий, потом... стопочка желтеющей бумаги, перевязанная шпагатом. Развязав шпагат, стал перелистывать: лежалые буквы, освободившись от конторских пластов, кип писем, давивших сверху, расправили свои ржавым отливом тронутые выгибы и закорючки и заговорили - тихо, но внятно - об отошедшем, но все еще ждущем встреч.
Иван Иванович поднял голову: у горизонта над изломом кровель загоралось изумрудным огнем четыре звезды.
"Квадрат Пегаса",- улыбнулся человек.
Но Иван Иванович дернул за тесемку шторы,- и штора опустилась. Человек замолчал. А за стеной сын-гимназист Саша подзубривал:
– Звезды - гнезда - седла... цвел - приобрел - надёван... Звезды гнезда...
И вдруг Иван Иванович понял: все это вокруг - чужое, тысячи и тысячи раз надеванное кем-то, заношенное, затасканное миллионами глаз и изсмотренное ими вконец. И эти вот зеленые обложки "Дел", и те фотографии каких-то детей и жены - все это напяленное, прокатное, обложка чужого скучного дела. И сам он, Иван Иваноэич, не "я" ему, человеку, а "он", чужой, мириады раз надеванный и затрепанный. Снаружи кто-то потянул за дверную ручку:
– Барин, а барин, приехали возчики.
– Сейчас.
VII. Запечатлен
Крылатый перешагнул порог.
В беззвучии раскрылась и закрылась в лазурь и золото кованая дверь. Пройдя анфиладами молчащих покоев меж рядов ниш с вдетыми в них папирусовыми свитками, овитыми в серебряные нити, мимо стражей, стоявших, опираясь на рукояти мечей, крылатый стал. Голубое сукно перегораживало путь.
– Кажется, ясно, звездным по тьме: "Калоши и крылья просят оставлять в преддверьи".
– Да, но...
– Кто?
– Бывший ангел-хранитель.
– Документ?
– Вот.
– Просрочен на два тысячелетия.
– Но ведь мы говорим в сказке.
– То-то же. По какому делу?
Качнув воскрыльями, пришелец отвечал:
– Там в мирах я был ангелом-хранителем души. Ее не стало. И вот прихожу сдать свой пост.
– Архивариуса,- позвал голос из-за голубого сукна.
Прошелестели шаги: хранитель свитков в черных одеждах с внимательно-печальным лицом предстал пред ними.
– Созвездие?
– спросил он.
– Квадрат Пегаса.
– Мир?
– Семиорбитье Солнца.
– Имя планеты?
– Земля.
– Место?
– Здесевск.
Архивариус опустил руку в нишу и вынул старый, в звездной пыли пергаментный свиток. И, шурша, свиток раскрыл свои знаки.
Хранитель поднял тонкие персты: свидетельствую смерть души, мне врученной.
Из-за голубого протянулась черная, в форме неравноуглого квадрата печать и ударила о пергамент. Четырехзвездие квадрата оттиснулось черными знаками на свитке.
– Запечатлен,- промолвил архивариус.
– Запечатлен,- повторили стражи.
И стало тихо за в лазурь и золото кованой дверью: а у порога нового, с непросохшей зеленой кровлею домика, что на Мушьих Свяжках, стучали колеса телег: это Иван Иванович, с семьей, на четырех площадках переезжал в свой собственный дом.
1921