Чтение онлайн

— Скажи-ите-ка! На-адо же!

При этом он исподволь сдвигался в сторону двери, отступал, пригнувшись и как бы на полусогнутых. Сквозь спутанные пряди сальных черных волос взглядом так и сверлил меня.

— Новый жилец! Я, видите ли, его смущаю! Я! Его! Смущаю! Это ж надо!

Его голос звучал как с заезженной пластинки — пластинки, запиленной тупой, изношенной иглой. Он виделся мне больным диким зверем, загнанным в угол.

— Ах как интересно! Коне-ечно!

Он не владел собой. Единственное, что он мог, — это пятиться, пятиться, пятиться…

— Слушайте, постыдились бы, сэр! Вы прекрасно знаете, что мистер Бигелоу и должен был приехать. Помню, как вы при мне говорили об этом с миссис Уинрой.

— Да ну? Вот это да! Мистер Бигелоу и должен был приехать? Все ждали-ждали, не могли дождаться!

Его спина коснулась противомоскитной сетчатой двери.

Тут он споткнулся о порог, пробежал, заплетаясь ногами, по веранде и с грохотом свалился с крыльца. Падая, сделал форменное сальто.

— Бог ты мой! — проговорил мистер Кендал, бросаясь включить свет на крыльце. — Бог мой! Он же, наверное, убился!

Ломая руки, Кендал пролетел веранду, сбежал с крыльца. Я неспешно пошел за ним. Однако Джейк Уинрой если и убился, то отнюдь не до смерти, а уж помощи от меня не желал и вовсе.

— Н-н-н-е-ет! — вопил он. — Нет! Нет! Нет!

Перекатился на живот, встал на ноги. Бросившись к калитке, поскользнулся и опять упал. Кое-как поднялся и на неверных ногах выскочил на дорогу.

И пустился в путь к центру города, причем по самой середине проезжей части. Взмахивая руками, вихляя ватными ногами и выписывая дикие кренделя. К тому же еще и бегом — что ему оставалось, как не бежать!

Мне ужасно было его жаль. Ему, конечно, не обязательно было доводить свой дом до состояния лачуги, этого я ему не прощал. Но все равно его было жалко.

— Пожалуйста, постарайтесь из-за этого не расстраиваться, мистер Бигелоу. — Кендал коснулся моей руки. — Просто он как примет на грудь, так дуреет.

— Конечно, — сказал я. — Я понимаю. У меня у самого отец крепко поддавал… Давайте свет выключим, а?

Кивком головы я указал на улицу. За моей спиной стайкой выкатившиеся из бара остолопы во все глаза таращились через улицу на нас.

Свет я выключил, вернулся и еще пару минут мы стояли на веранде, разговаривали. Он выразил надежду, что все это не слишком испугало Руфь. Еще раз пригласил меня в пекарню, но я отказался.

Набив трубку табаком, он нервно ею запыхтел.

— Не могу выразить, как я восхищен вашим самообладанием, мистер Бигелоу. Со своей стороны… боюсь, что я… А ведь я всегда считал себя человеком выдержанным и спокойным, но…

— Но так оно и есть, — заверил его я. — Вы были просто супер. Просто вы не привыкли общаться с пьяными.

— Вы говорите, ваш отец… гм… а?

Странно, чего ради я упомянул отца? Не в том смысле, что это может как-то повредить, но все это было так давно — больше тридцати лет назад!

— Да я, в сущности, ничего о нем и не помню, — сказал я. — Дело было в тридцатом году, я в те времена сосунком был; но вот мать… — То была ложь, которую требовалось вбить покрепче: мой возраст.

— Ц-ц-ц! Бедная женщина. Представляю, как ей приходилось ужасно.

— Он работал на угольной шахте, — продолжил я. — Около Макалестера, в Оклахоме. Профсоюз в те годы ничего не значил, к тому же — не мне, как говорится, напоминать вам — грянула депрессия. Работу можно было найти только на диких выработках, где ни разведки, ни инспекции. На толщину столбов между штреками вообще ноль внимания…

Я помолчал, вспоминая. Что я помнил? Помнил сгорбленную спину, свирепый взгляд полубезумных от страха глаз. Помнил сдавленные звуки по ночам, скрываемые рыдания.

— Он вбил себе в голову, что мы хотим его смерти, — рассказывал я. — Перевернешь ли тарелку с едой, порвешь одежду или еще что-нибудь такое сделаешь, отлупит почем зря… То есть других своих детей, я хочу сказать. Я-то был еще маленький.

— Да? Я только не совсем понимаю, почему…

— Это просто. Во всяком случае, ему это казалось очевидным. Он убедил себя в том, что мы стараемся покрепче привязать его к шахте. Сделать так, чтобы он никогда оттуда не вырвался. Как можно быстрее тратим все им заработанное, чтобы он подольше оставался под землей… пока не окажется там похоронен.

Мистер Кендал опять поцокал, потом говорит:

— Кошмар! Бедняга. Надо же как сам себя заморочил! Как будто от вас что-то зависело.

— Да нет, не зависело, конечно, — кивнул я, — но ведь ему от этого не легче. Хочешь не хочешь, должен был идти работать в забой: ведь когда человек вынужден — что ему остается? Хотя… все равно от этого не легче. Можно даже сказать, еще в два раза тяжелее. Потому что он видит себя не храбрым, благородным, дерзновенным или еще каким-то, каким каждому хочется себя видеть. Он просто крыса, загнанная в угол, и вести себя начинает соответственно.

— М-м-м. Похоже, вы необычайно вдумчивый молодой человек, мистер Бигелоу. Вы, кажется, сказали, ваш отец умер от пьянства?

— Нет, — сказал я. — Он умер в шахте. Его завалило такой толщей породы, что пришлось неделю откапывать.

После еще нескольких «ц-ц-ц» и «какой ужас» мистер Кендал отвалил в свою пекарню, а я пошел обратно в дом. Там я невзначай забрел на кухню.

Она стояла, склонившись над раковиной и сжимая костыль под мышкой, мыла посуду, которой там громоздилось чуть не тысяча предметов. Все время, пока прислуга отсутствовала, миссис Уинрой, похоже, копила немытые тарелки (как и прочие виды грязных и неприятных работ).

Я повесил пиджак на стул и закатал рукава. Взял большую ложку и принялся ею скоблить сковородки.

То, что удалось выскрести, собрал в одну и пошел с нею к двери черного хода.

С самого момента моего появления Руфь ни разу на меня не посмотрела; и теперь не взглянула тоже. Зато — ну надо же! — заговорила. Слова брызнули торопливым фонтанчиком, будто она ребенок, отважившийся прочесть стихотворение, — он знает, что лучше оттарабанить его быстро, а то собьешься и ничего не выйдет вообще.