Шрифт:
19 ноября 2008 года. Кризис
Русская Жизнь
Мотыльковое горе
Как выглядит новая аскеза
Евгения Долгинова
I.
До сентября месяца земля наша была смугла и румяна от нефти, но истекала чистейшим молоком и медом, денег было так много, что не хватало банков, кредиты давали по первому зову, каждый клерк жрал икру на завтрак и ежегодно менял тачки, жены клерков, шопингоманки, скупали в бутиках все брендовое, дети их проводили уикэнды в Парижах, банкиры хватали миддлов за рукав и умоляли взять ипотеку. Такая Россия-которую-мы-потеряли распахивается в многочисленных публичных рефлексиях среднего класса на тему «пришла беда, отворяй ворота». Суровые годы настали: ешь, брат, икру чайными ложками — а не столовыми, как вчера, уже не столовыми. Эта волна кокетливых, несколько даже самоироничных заплачек — в публицистике, блогах, на ТВ — каталогизация потребительского поведения среднего класса, которое теперь — сюрприз, сюрприз! — придется немножко подкорректировать, кой в чем себя ущемить. Ей-богу, стоило дождаться кризиса, чтобы все это услышать.
Крупная деловая газета так и пишет: «Более половины россиян опасаются, что финансовый кризис уже в ближайшие месяцы скажется на их жизни и готовы отказаться от заграничных путешествий, походов в рестораны, покупки автомобиля и даже бытовой техники». И даже, подумать только, бытовой техники! Это совсем уже социальное дно, подвал жизни. В том же издании призывают вспомнить парикмахерское хитроумие советских девочек и публикуют советы по самостоятельной укладке волос — «это поможет вам сэкономить от 200 до 1 500 долларов в месяц» (так я узнала куафюрный минимум среднеклассной согорожанки). Новая аскеза выглядит так: Чехия вместо Мадагаскара, третий год подряд на одной и той же машине, ужин — дома, за продуктами — на рынок или в Ашан, а не в Азбуку вкуса и не в Глобус Гурмэ. Правда, на рынке нет мороженых цесарок по 1 600 руб. за кг, нет и мраморного мяса, но придется стиснуть зубы и стерпеть. Страдание облагораживает.
Жанру потребительского прогноза «сулит нам, раздувая вены, неслыханные перемены» в аккурат десять лет. В 1998-м, помнится, девушка в МК сокрушалась — «Мы больше не будем пить „Чибо“», — ну, у каждого времени свой премиум-класс; а журнал «Профиль» советовал пойти за подработкой в школу (тыща рублей в хозяйстве не лишняя) и готовить бутерброды на вечеринку из соленого огурца на сливочном масле (я попробовала: вкусно). Но тогда все сходились на том, что мы вспомним роскошь простого человеческого общения, будем чаще видеться со старыми друзьями, возродятся кухонные беседы, сплошной изгиб гитары желтой, — пивной лозунг «Надо чаще встречаться» еще не был пивным. Сейчас иные юноши поют иные песни — мужайся, брат, откажись от Мадагаскара.
Что же, мы здорово выросли за эти десять лет.
II.
Оппозиция тут, конечно, не «щи и жемчуг», а «поэзия и правда». Горечь утраченного изобилия — не более чем недорогая нуворишская амбиция, служащие девушки О? Генри в заемных шелках мечты. Оглянешься окрест — а практически никто из знакомых не покупал дорогую вещь просто для того, чтобы купить дорогую вещь, всегда покупали либо по надобности, либо по сильному сердечному влечению, по очарованности. Разговоры о брендовом считались комическими. Более того — именно рост доходов требовал дисциплины расходов. Если верить всему этому (мессидж утраченного рая, несмотря на бледные виньетки самоиронии, вполне основательный), легко упасть в какую-то раннемаяковскую эмоцию из стихотворения «Нате». Но все это смешит, а не раздражает, — не раздражают же нас рассказы школьниц о космическом сексе.
Спорить с мифами об истерическом московском потреблении — последнее дело. Нам, допустим, как-то повезло, вокруг меня никто не разу не покупал брендовое ради брендового, не томился шопингоманией, ужинать ходили в рестораны, где вкусно и тихо. Идентификация «через потребление» всегда провальна — я окончательно убедилась в этом после того, как долго и мучительно выбирала подарок на день рождения хорошей подруге. Я — редкое дело — старалась. И нашла, без преувеличения, очень красивый телефон в ценовом сегменте выше среднего, и при всем моем вещественном бесчувствии мне на минуту стало жалко его дарить — ну до того он был прекрасен, все в нем гармония, все диво, — и в самом деле, подруга была страшно довольна. Через месяц я поехала в командировку на Северный Урал и увидела точно такой же у рабочей женщины средних лет, участницы голодовки, она диктовала в него «Свободы сеятель пустынный», — ребенок потерял книжку. Хорошо так диктовала, уверенно. Я не выдержала, спросила: «Вы любите это?» — она удивилась: «В школе учила, а что?»
С тех пор я знаю, что МКАД — это просто дорога, просто очень дорогое, сверхзатратное асфальтовое полотно, что «замкадья» не существует, потому что не существует «внутримкадья», а люди, разведенные географически, социально и как угодно еще, похожи друг на друга гораздо больше, чем им того хотелось бы.
III.
Но, может статься, это кокетство, эта мотыльковость переживания — просто заговаривание ужаса? В Москве не принято замечать некоторых вещей — за этикетом стоит глубокая прагматика неприкосновенности к чужой проблеме, которая может сделать тебя уязвимым. Например...
В Москве увольняют гастарбайтеров — количество уволенных никто не знает, как никто не знал и числа принятых на работу. Понятно, что КЗОТ отдыхает; понятно, что вот проблема: непосчитанная, рассеянная масса голодных, бездомных, не собирающихся уезжать — или не могущих уехать — на улицах столицы. Напали недавно на журналиста М., дали по голове куском трубы, а милиция сказала — носи с собой деньги, чтобы откупиться. В Лианозово убили вдову известного художника Вечтомова, говорят, тоже гастарбайтер; и такой же голодный приезжий пытался ограбить и убил девушку, а юноша, пытавшийся ее защитить, потом от ранений умер в больнице. Это хроника минувшей недели. Еще несколько подобных случаев — в Нижнем Новгороде, в Петербурге. Но говорить об этом, призывать власть к реагированию — да, правильно, ужасная ксенофобия-и-фашизм, у нас ведь преступник из нацменьшинства не имеет национальности. Нет, мы не будем говорить о том, что пора пересматривать отношение к миграции или хотя бы правила личной безопасности, что легкомысленно считать Москву городом-клубом, где под каждым кустом запряжено такси с бубенчиками. Не будем впадать в фашизм. Поговорим об икре, пусть и об икре минтая. Очень соленая, но если с диуретиками — можно есть.
А в регионах начались массовые сокращения рабочих. Но кому это интересно? Ведь в Москве сокращают офисный планктон. Вот оно, горе. То, что рабочие массы, которым нечего терять, хлынут в столицу, почему-то мало кого беспокоит. И в общем это понятно. То, что движется из провинции, из промзон — темное, невнятное, трудно формулируемое — настолько пугающе, что, право же, лучше блажить про икру. Как-то оно безопасней.
Темная классика
Человек с пустой бутылкой
Евгения Пищикова
У него на плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса — вот и лунная ночь готова.
А. Чехов
I.
Валерий Леонов считает себя гением отблеска. Его умение находить стеклянную посуду по случайному блику, мгновенному проблеску (под всяким кустом, в самом темном лесу) известно всему бутылочному сообществу Восточного округа. Талантливейший юноша, популярный и уважаемый сборщик стеклянной тары — и надо же, чтобы жизнь всего за три последних года повернулась таким образом, что исключительное его рукомесло стало бесполезно, никому не нужно.
А было время, Леонов первым приезжал к месту бутылочной сдачи. На дворе было пять, много шесть часов утра. Валерий, празднуя конец ночной охоты, сгружал с велосипеда мешок добычи (тридцать — сорок пустых бутылок) и покупал в суточном киоске одну сигарету «Кент». Покупал, и бережно закуривал. Одна сигарета еще совсем недавно стоила один рубль. Примерно во столько же оценивалась (да и до сих пор оценивается) одна пустая пивная бутылка. Но не всякая — а только «темная классика». Или — так называемая «темная евробутылка». В пересчете же на трудозатраты эта самая одна евробутылка равняется десяти минутам поиска, полутора километрам сомнамбулического велосипедного бега по сырым дорожкам гольяновского лесопарка (очки резинкою удерживаются на постоянно склоненном челе, фонарик веревкой привязан к рулю), и под каждым кустом может блеснуть горло, бок или дно искомого сосуда.