Чтение онлайн

— Не бойтесь, дурашки, — ласково наговаривал егерь, — не съем я вас.

Ефиму было жаль расставаться с утками, с этим пока что нетронутым, оберегаемым им все лето, пернатым царством. Скоро и озеро, и утки будут не те. Через каких-нибудь пару часов птица потеряет всякое доверие к человеку, начнет уплывать, прятаться, заслышав иль завидев его, будет неимоверно осторожна и чутка, будет высматривать человека с высоты, далеко облетать, взмывать над ним, становясь недоступной для выстрела. Самой большой опасностью будет для утки человек с ружьем.

Думая так, жалея птицу, выплыл Ефим на последнюю чистую воду. Сильно и часто толкаясь, разогнал лодку, ткнулся в пружинистые плотные камыши. Теперь только этот камыш, густой и высокий, и отделял его от охотников.

Ефим довольно долго, минут двадцать, а то и больше, воевал в непролазных спутанных зарослях, крушил перед собой шестиком, наезжал днищем лодки на камыши — бил в крепях узкий проход.

— Помогли бы, черти! Навстречу бы пробивались, что ли! — ругал он на чем свет охотников. — Спят, как сурки, и ухом не ведут.

Он весь взмок, измотался, пока достиг берега. Но как ни шумел, воюя с камышами, в таборе так никто и не проснулся.

Никто не проснулся и когда он подошел к дотлевающему костру. Дима и Савельев валялись прямо на земле, мерзли, скрючившись и натянув на головы капюшоны штормовок. Палатку они ночью не поставили и даже ничего не убрали с нее. Всю ночь, поди, коньяк глушили и глотки драли. Какие из них сегодня охотники?

Ружья их и патронташи тоже валялись на земле. Приходи, приделывай им ноги и уводи.

Ефим попытался растолкать охотников, но оба что-то невнятно мычали, брыкались, взмахивали руками, запахивались в штормовки.

— Дай им под зад хорошенько, нечего церемониться, — сказал, вылезая из машины, Полит Поликарпыч. Он зябко передернул плечами, начал опоясывать себя патронташем: — Ты давно здесь, Евсеич?

— Только-только приплыл.

— Правильно. Загодя оно всегда лучше… Эй, гвардейцы! Подъем! — зычно крикнул Полит Поликарпыч.

«Гвардейцы» не шелохнулись.

Проснулся, загудел в машине директор:

— Не рано еще?

— Самый раз, — осматривался Полит Поликарпыч. — Пока этих субчиков поднимем, пока… — Он ткнул носком сапога Диму, потом Савельева: — Радикулит схватите.

Ни крики, ни пинки, однако, не помогали.

— Они что? Так всю ночь и валялись? — Директор, пытаясь согреться, делал физзарядку. — Тут в машине, и то продрогли. — Снова полез в машину, достал охотничье снаряжение. — Поднимайте, поднимайте их.

Полит Поликарпыч возобновил домогания.

— Пижоны несчастные! Поросята! — пинал он попеременно обоих охотников. — Налакались, меры не знают.

— Кто налакался? Мы налакались? — Савельев с трудом приподнял голову. — Ложь несусветная, поклеп! Пусть у тебя, Политыч, ноги отсохнут. Футболист нашелся.

— У вас они скорее отсохнут, валяетесь так, — ворчал наставительно Полит Поликарпыч. — Борова этого оставить придется.

— Ничего подобного, — мигом запыхтел, поднимаясь, Дима. — Ишь захотели… Да я вас быстрее соберусь. — Но прыть его только на словах осталась, он тут же вытянул руки над едва краснеющими угольками: — Дровец бы подбросить.

— Каких еще дровец? — возмутился Полит Поликарпыч. — Скоро светать начнет.

Савельев нашарил рукой бутылку, глотнул прямо из горлышка, сунул бутылку Диме:

— Полечись.

— Вы чего там, заново начали? — сурово спросил директор.

— Все в порядке, шеф! — вскинул себя на длинные ноги Савельев. — Мы, как стеклышки, мы готовы!

Суровый голос шефа расшевелил и Диму, он тоже стряхнул сонливость, неловко и суетливо пристраивал патронташ на большом животе.

Ефим с беспокойством поглядывал на восток, там уже вроде бы обозначилось посветление, край неба точно размылся и отстоялся от темноты. Успеть бы вовремя развести охотников.

— Поехали, поехали… опаздываем, — заторопил егерь. — Да прикройте хоть, — показал он, отходя, на палатку. — Воронье растащит.

Дима и Савельев загнули концы палатки, придавили тяжелым камнем сверху, чтобы брезент ветром не раздувало.

Ефим выбрасывал весла на берег:

— Разбирайте, стаскивайте лодки и за мной…

Выбившись проходом на чистую воду, Ефим подождал охотников. Тем приходилось туго. Лодки у них были широкие, садились бортами на камыши. Весла, которыми они толкались, как шестиками, глубоко, по самую почти ручку, уходили в вязкое, илистое дно. В камышах слышалась ругань, яростное, натяжное кряхтенье.

Первым появился Савельев, затем — директор с Политом Поликарпычем. Отдышались, вставили весла в уключины. Только Дима не появлялся, хоть ему было легче всех плыть — впереди, как-никак, прошли четыре лодки.

— Ты чего там шарашишься? — шипел нетерпеливо Полит Поликарпыч.

— Воды зачерпнул, — выехала низко осевшая лодка Димы. — Выбросать бы чем-то?

Ефим передал ему черпалку, сделанную из консервной банки. Дима принялся вычерпывать воду.

— Небось, согрешил ночью-то? К дояркам втихаря сбегал? — издевался над ним Савельев. — Все у тебя не эдак сегодня.

— Согрешил, согрешил, — похохатывал Дима.

— Мы сегодня выедем, нет? — тихо спросил директор. Так спросил, что все примолкли.

Дима сильнее заработал черпалкой.

Наконец все же тронулись.

Впереди бесшумно скользила лодка Ефима. Сзади, нестройной флотилией, не очень-то умело обращаясь с веслами, брызгая, шлепая, скрипя уключинами («смазать не догадался», — досадовал на себя Ефим), двигались остальные. Особенно неровно плыл Дима, он то налетал на чью-нибудь лодку, то далеко отставал, приходилось останавливаться, поджидать — еще потеряется в темноте. Охотники, когда он догнал всех, кляли, материли его почем зря, а Полит Поликарпыч так даже грозился веслом огреть. Однако ничто не помогало, лодка под Димой вела себя дико и своенравно, как необъезженный конь.