Чтение онлайн

— Тот самый, видно, — вспомнил Савельев, — который тебя в егеря предложил?

— Да, да! Тот самый! — подтвердил Ефим с надеждой, что это хоть как-то поможет Таське.

Но директор лишь неопределенно хмыкнул, пожал плечами.

В это время колдовавший над шашлыками Дима отпрянул от костра, держа в руках шпажки, как растопыренные пальцы.

— Закусь готова!

Просьба Ефима сразу была забыта, охотники запотирали в предвкушении удовольствия руками. И Ефим решил напомнить о Таське позднее.

Савельев оделил всех коньяком, каждый получил по шашлыку, исходящему сытным ароматом.

— Ни пуха ни пера!

— К черту!

Выпили с желанием, как по первой, обнажали, обжигаясь, шпажки, стягивали зубами душистые, сочные куски. Громко и наперебой нахваливали Диму. Ай да спец! Ай да пузанчик!

«Напрасно ягушку сгубил, — опять пожалел Ефим. — У них тут и без моей баранины хоть заешься».

— Под такую вкуснятину и еще не грех… — мыкнул набитым ртом директор.

Савельев не заставил себя ждать, снова плеснул в стаканы.

— Я погожу, — решительно отказался Ефим. — Мне еще дело делать.

Вскоре он тихо и незаметно покинул охотников, взбодрил понуро стоявшего Серого:

— Съездим последний раз… и все. Выпрягу я тебя.

— Евсеич, куда? — окликнул и побрел вслед за егерем Полит Поликарпыч, точно был нанят караулить Ефима.

— Лодки привезу.

— А чего один-то, никого в помощники не берешь? Эй! — крикнул Полит Поликарпыч Диме и Савельеву, которые что-то пылко доказывали друг другу.

— Не надо, не надо… отдыхайте, — отмахивался Ефим, — сам справлюсь.

— Как это сам? — настаивал Полит Поликарпыч. — Я с тобой, раз у молодых совести нет. — Охотник неловко завалился боком в телегу: — Проветрюсь хоть.

«А пускай едет, — не стал отговаривать Ефим. — Вдвоем-то оно все веселей. И лодки погрузить легче».

Он тронул лошадь, сел на ходу впереди Полита Поликарпыча, телега запрыгала, застучала по твердым, потрескавшимся кочкам солончака.

Сзади раздавались голоса спорщиков.

— Горлопаны, — презрительно фыркнул Полит Поликарпыч, — за версту слыхать. — Он поудобнее устраивался на телеге, тыкался, валился пьяно на Ефима, жадно и доверительно наговаривал: — Недолго уж мне, недолго осталось… Два года отбухаю — и баста. На пенсию ухожу, Евсеич. Всю эту шайку-лейку подальше пошлю… В садике буду возиться, на охоту ездить… Ночь-то какая! А, Евсеич? — Полит Поликарпыч было умолк, повертел туда-сюда головой, но через минуту-другую опять воинствующе разошелся: — Хватит, к чертям собачьим… наплюну я на них. Весь торг под себя подмяли, деятели! Всех неугодных помаленьку выжили. Только и терпят таких, как я… Вреда-то им от меня все равно никакого, видимость одна. Ночь-то какая! Ночь-то! — все больше и больше возбуждался Полит Поликарпыч. — Век доживаю, а все не надивлюсь… Вот и прохвоста этого, Диму, недавно приняли. Нашли шофера. Ты не гляди, что он толстый. Он куда угодно без мыла влезет. Эх, ты но-о-оченька-а! — пропел вдруг врастяжку Полит Поликарпыч. — Не слушай меня, Евсеич, не слушай. Пьяненький я, лишнее болтаю.

Бессвязная эта, не очень-то понятная вспышка, признание Полита Поликарпыча в своей беспомощности, вызвала в Ефиме какой-то неприятный осадок, досадливое недоумение, похожее на жалость. «Тоже ведь не последний человек в торге, — думал он о заведующем базой, — неужто никаких полномочий не имеет? А куда в таком случае весь торг смотрит? На любого ведь есть управа?»

— Может, я тоже чо-то не так делаю? — спросил он встревоженно. — Деньги ведь я за какого-то экспедитора получаю.

— Нет, ничего, — сказал Полит Поликарпыч, — это они на себя взяли. Ты здесь ни при чем, Евсеич. Ты свою службу честно несешь. Впрочем, за таких, как они, всегда кто-нибудь да в ответе.

Ночь наплывала звонкая, чистая. В плотной, непроницаемой черноте светились лишь частые огни комбайнов в полях, огни центральной усадьбы да быстрые огни машин, снующих по тракту. Машины возили зерно на элеватор.

Справа дышало, жило своей деятельной ночной жизнью озеро. Что-то там всплескивало, взбулькивало, шуршало, не нарушая основной, плотной земной тиши. Трескучий утиный гомон плыл над камышами, был он непрерывен и неослабен, как стрекот кузнечиков в жаркий день.

Подъехали к лодкам. Давай грузиться. И чтобы не ездить вдругорядь, уместили на телеге сразу четыре лодки, на всех охотников, сложили их одна в другую, как стопку тарелок.

Обратно шли пешком, придерживали с обеих сторон неустойчивую, готовую рассыпаться стопку. Полит Поликарпыч больше не заговаривал — выговорился.

Костер полыхал по-прежнему, ярко и щелкуче. Выхватывал из темноты фигуры охотников, сверкающий бок машины, уродливые длинные тени плясали, бесновались вокруг.

«Так им дров ненадолго хватит», — подумал, подъезжая, Ефим.

Дима, Савельев и директор сидели осоловелые, тяжкие с еды и выпивки. На лицах у всех были блаженство и отрешенность.

— А ну-ка, молодежь… сгружай живо, — приказал Полит Поликарпыч. — Мы за вас должны?

Молодежь, Савельев и Дима, дуром вскочили, высказывая нешуточный испуг перед Политом Поликарпычем, легко и играючи разгрузили телегу и снова прилегли возле огня.

— Соснуть бы всем нужно, — посоветовал Ефим, — вставать рано… И ружья загодя настройте, чтоб завтра не искать, не терять время.

Савельев опять вскочил, бросился от костра, нагнулся над открытым багажником «Волги», вернулся, увешанный патронташами и ружьями в чехлах.

— Разбирайтесь. Весь арсенал тут!

Охотники разобрали ружья, повытаскивали их из чехлов, собирали, переламывали, заглядывали в стволы, точно покупку делали. Ружья у всех добротные, штучные, грех не попадать из таких ружей.

— И вот еще что, — как бы между прочим сказал Ефим, — путевки и охотничьи билеты положено на время охоты мне сдать. Распоряжение есть, проверить могут.

Случилась некоторая заминка. Охотники смотрели почему-то не на егеря, а на директора. Ждали, должно быть, какой подаст он пример.