Чтение онлайн

– Да,– согласился Андрей.– Не до жиру. А то, что называют моралью и этикой?

– У язычников? С этим проще. Первое – это верность клану. Второе – никакой пощады врагу. Азы, так сказать. Иначе в те времена не выживали.

– А нынче?

– Нынче? – Данилов улыбнулся.– Нынче, пожалуй, тоже.

Зимородинскому досталось посерьезнее, чем Андрею. С ним не деликатничали. Но кости остались целыми, если не считать трещины в ребре, почки не отбиты, селезенка не порвана, а голова не проломлена. Если сравнить с тем, как в свое время отделал Ласковина Хан… Нет, тут и сравнивать нечего. По крайней мере, таково мнение самого Зимородинского. Однако Слава лежал в постели с забинтованной головой, а мази на кухне готовил махонький узкоглазый дедушка, потому что пальчики Вячеслава Михайловича напоминали свежесваренные сосиски. Воняли мази отвратительно. Когда дедушка ушел, Зимородинский устроился поудобнее:

– Рассказывай!

Андрей заколебался: стоит ли говорить правду? Но он слишком давно выкладывал сэнсэю все. Не стал врать и на этот раз.

Зимородинский, как обычно, выслушал не перебивая, хотя рассказывал Андрей почти полтора часа, со всеми подробностями, поскольку помнил: мелочей в таких делах не бывает.

– Да, скверная история,– резюмировал Вячеслав Михайлович.– Много хуже, чем я ожидал. И с отвратительными перспективами.

– Не думаю, что нас вычислят,– сказал Андрей.

– Я не об этом. И не о хлопчиках, забравшихся в Наташину квартиру, хотя ты уж постарайся не оставлять девушку без пригляда – я пока не боец.

– Сам не смогу, Митяя попрошу,– заверил Ласковин.– И скажи, пожалуйста, что беспокоит тебя?

– Твой приятель,– ответил Вячеслав Михайлович.– Что-то с этим дядькой не добре.

– Проясни! – потребовал Андрей.

– В мире много жестокости,– задумчиво произнес Зимородинский.– Та, о которой ты знаешь, чашка боли в океане страдания. Людей убивают не только из автоматов. Может, как раз в эту минуту в соседнем роддоме безграмотный персонал убил новорожденного младенца? Ты не узнаешь об этом. И никто не узнает. Убийцы, обычные, озабоченные бытовыми проблемами женщины и мужчины, совсем на убийц не похожие, разойдутся по домам, а завтра патологоанатом напишет заключение, что они вовсе не убийцы, а младенец сам виноват, оказался недостаточно шустрым. Вот ты узнал об этом, что дальше?

– Наказать! – жестко бросил Ласковин.– И публично, чтоб другим неповадно!

– Вот-вот,– покивал Зимородинский.– Свернуть им шеи и бросить к воротам Смольного с соответствующими табличками, так?

– Именно!

– Эх, Ласка! В наших роддомах ежедневно умирают десятки младенцев! Но уверяю тебя, это не так страшно, как смерть всего одного маленького человечка, зарезанного на черной мессе!

– Почему? – холодно спросил Андрей.

– Потому что чистые души обретут новые тела, а погубленные души станут пищей демонов. Но страшней то, что множатся те, кто убивает с наслаждением.

– Он дрался и убивал за меня,– мрачно сказал Ласковин.– И за тебя, кстати.

– Ты уверен? – осведомился Вячеслав Михайлович.– Ты уверен, сынку, что он дрался за меня?

Нет, в этом Андрей не уверен, зато уверен, что только благодаря Вошу сэнсэй сейчас лежит в постельке и беседует с ним, Ласковиным.

– Не факт,– покачал головой Вячеслав Михайлович, когда Андрей высказался.

– А что факт?

– Процитируй мне, пожалуйста, шестую и седьмую «Заповеди для мужчин» из «Пяти колец»,– попросил Вячеслав Михайлович.

– Развивай интуитивное понимание окружающего.

– Так.

– Прозревай невидимое.

– Так. Вот и давай.

– Что давай? – недовольно переспросил Ласковин.

– Как что? – удивился сэнсэй.– Прозревай, конечно!

По каким-то неуловимым признакам Андрей понял: прелюдия кончилась. И говорит уже не друг Слава, а сэнсэй.

И Ласковин закрыл глаза, честно попытался «прозреть». Результат оказался нулевым.

– На ковер сядь,– велел Зимородинский.– И не торопись.

Андрей выполнил указание в точности. Трудно сказать, сколько прошло времени, но в какой-то момент мысли исчезли, а затем исчезла комната. И время. Тогда Ласковин увидел…

Горел костер. Около костра, на траве, лежал кусок серой потертой шкуры. Рядом – пара красных сапог. Голенище одного смялось, у второго стояло прямо. Из кармашка сбоку торчала изогнутая рукоять ножа. Чуть подальше на траве лежали круглый шлем и свернутая кольчуга.

«Зря он их бросил,– подумал Андрей.– Заржавеют от росы».

Он присел на корточки у костра. Как тихо вокруг…

– Братко! – негромко позвал Андрей.

Тишина.

Все было, как в прошлый раз. Даже оборотень в ременной сети все так же висел на ветке.

– Братко! – еще раз, чуть громче позвал Андрей.

Оборотень замычал, дернулся.

Ласковин встал, выдернул из костра горящий сук, поднес поближе к твари:

– Что, огня захотел!

И осекся.

Сквозь переплетение ремней на него глядели не горящие зеленым зрачки твари, а знакомые темно-серые глаза названого брата.

– Знаешь такое слово – «одержимость»? – спросил Зимородинский.

– Это когда бес в человека вселяется?

– Вроде того. Не обязательно бес.

– А кто?

– Это уж тебе определять.

– Каким, интересно, образом?

– По плодам, сынку. Ты же христианин. Вот по плодам и определяй. А сейчас езжай домой, устал я. И про Наташу не забудь.

Наташа уснула. Бархатная щека, чуть припухшие губы, серебряный крестик, сбившийся к горлу. Рука, забытая на груди Андрея, сжата в кулачок.

«Мир»,– подумал Андрей.

«И на земле мир…»

Разводы теней на потолке, слабый аромат в воздухе. «Ночная роза». Можно ли быть счастливым, когда за окном истошно кричит пьяная женщина?

«…Знает Господь, как изб авлять благочестивых от искушения, а беззако нников соблюдать ко дню суда, для наказания» [6] .

Но кто скажет, может, он, Андрей, и есть этот суд?

«Может быть, они хотели, как лучше,– прошептала Наташа.– Пожалуйста, не мсти им! Обещаешь?»