Чтение онлайн

Они вышли и опять оставили его одного с молодой женщиной. Он спросил, как ее зовут, она ответила.

— Хорошее имя. Эсперанса — это красиво звучит.

— Ты любишь звуки? — спросила она.

— Звуки? Люблю ли я звуки? Да, пожалуй, — задумчиво сказал он.

— Потому что для меня на свете есть только звуки, запахи и ощущения. Я не отличаю день от ночи, красное от зеленого, но я знаю, нравится мне вещь или нет, хорошая она, или плохая — как-то, по звуку, по запаху. Некоторые вещи пахнут чистотой, как сосны, снег, ветер — только не всякий… я их люблю. Люди тоже имеют запах, одни — хороший, другие — плохой.

— А я как пахну? — спросил Клейтон с интересом.

— Подойди поближе.

Он склонился над ней. Она приподнялась, выгнув шею — так же, как тогда, в лесу, когда ее терзала боль — чтобы приблизиться к нему. Клейтон почувствовал запах ее, и ребенка, и мыла, которым Телма мыла ее, и еще какой-то смутный запах, как от земли. И ее молока — резкий и сладковатый. Он снова откинулся на стуле.

— Ну?

Она ничего не говорила. Прошло несколько секунд, глаза ее увлажнились, и она беззвучно заплакала. Слезы потекли на подушку, она отвернула голову от него.

— Прости. Я что-нибудь сделал не так?

Она отрицательно замотала головой, а он сидел и не знал, что сказать. Деревяшка, в которой уже можно было узнать кошку, лежала у него на коленях, он накрыл ее рукой, чтобы согреть. Нож валялся на полу, но Клейтон не поднимал его — он боялся двинуться.

Наконец она краем простыни вытерла глаза.

— Я знаю твой запах, ты же отдал мне свою куртку, — сказала она хрипло.

— Скажи, — попросил Клейтон, — неужели все так плохо?! Я не про мой запах, а все, что ты видишь там, во тьме. Что, все так плохо? Ты должна знать! Ты же родила ребенка, это чудесно, этим гордиться надо — и все же я чувствую в тебе печаль, тоску, ту самую, от которой ты хотела умереть…

Ему хотелось сказать ей что-то. Он мучительно искал слова, чтоб шли от самого сердца. Он не стремился быть красноречивым, он просто боялся произнести первые попавшиеся слова, которые могут оказаться случайными, поверхностными, не главными — как сугубо внешними, декоративными были его борода, вся его жизнь последние семь лет, которая была лишь попыткой избавиться от постыдной памяти, загнать внутрь горькие воспоминания о том, как он изменил чему-то главному в себе, чему-то подлинному, настоящему. Поэтому первые слова дались ему трудно:

— Да, тьма — я знаю, во тьме человек слаб, во тьме хочется опереться на кого-то, на чей-то свет. И вдруг выясняется, что никакого света нет и не было, что все ложь. Это свет, который исходит от людей, но, понимаешь, есть еще другой свет — спокойный, ровный. Вот ты говоришь, что ты чувствуешь его — в ветре, в мягком снеге, или, например, в снежинке — ты, Эсперанса, не видишь снежинку, но ты чувствуешь ее, чувствуешь этот свет, идущий от нее, это тепло — хотя по-настоящему она-то не теплая… но ты понимаешь…

Теперь речь его лилась, он не испытывал стыда, внутренняя борьба в нем утихла. Его переполняла теплота, он оперся руками о край кровати и все говорил, говорил. Потом коснулся ее руки.

— Я хочу тебе что-то рассказать, можно? — Теперь он говорил громче, голос его звенел. — Я пришел из тьмы; не только эти семь лет, а всю свою жизнь я брел во тьме. Боролся со злом, которое во мне, и терпел поражение. — Ты понимаешь, что это значит? И все это время во мне был этот чистый свет, его можно было выставить против зла, но я не знал, как это сделать, и я проиграл. Потерпел поражение. Я словно умер — и, кажется, после этого зло ушло из моей души, словно сочло, что я больше не гожусь, чтобы жить во мне. Ты понимаешь? Из этой тьмы что-то вышло, проявилось, будто первый проблеск света…

— Ты хочешь сказать, — произнесла она по-испански, — что жизнь выходит из тьмы?

— Об этом я как раз и спрашиваю. Так это или нет? Твоя тьма лучше, чем моя. Ты можешь узнать, так это или нет.

— Вот тебе ответ, видишь? — она приподняла ребенка и поднесла к груди.

— Но ты бы умерла вместе с ним, — прошептал он.

— Не знаю, — она устало покачала головой. — Мне не суждено было умереть, иначе вы не нашли бы меня.

— Да.

— Значит, я еще не испила свою чашу до дна. Значит, Богу угодно, чтобы я испытала что-то еще.

— А ты хочешь этого? — тихо спросил он.

— Крео ке си. (Да, наверное.)

— Хорошо. Это хорошо. Клянусь Богом, это хорошо. — Он помолчал. — Знаешь, наверное, хорошо, что я нашел тебя там в лесу. Для меня хорошо.

— Как ты странно говоришь! Почему ты так говоришь?

Взволнованный, он поднялся. Он не понял, дразнит она его, или смеется над ним. Он что-то невнятно пробормотал, потом повернулся и пошел прочь из комнаты, тяжело стуча каблуками по дощатому полу. Выйдя за дверь, он устало привалился к стене и сжал виски.

— Господи! Зачем ей еще эти муки?! Может, для нее было бы лучше умереть? Господи, зачем я это сделал!

Он вошел в большую комнату. Телма и Лестер сидели у огня. Они спокойно разговаривали, ожидая его. Лестер встал.

— Ну что, наверное, пора? — спросил он.

— Останьтесь на ужин, — сказала Телма.

Клейтон наконец стряхнул с себя наваждение.

— Нам надо ехать, Тел.

— Вы едете в город?

— Да.

— Там неспокойно, Клей.

— Что еще случилось? Опять Гэвин?

Она помрачнела.

— Да, Гэвин. Но к тебе это не имеет отношения, теперь это тебя не касается.

— Ну-ка, в чем дело, рассказывай.

— Ты всегда ненавидел его за то, что он вытворяет. А теперь стало еще хуже. Он привез себе еще людей из Альбукерка. Это страшные люди, они никого кроме него не признают. Без них он не удержался бы. Здешние ранчеры все пошли против него. Если б не эти новые наемники, — его выкинули бы отсюда.

— А сейчас?

— Говорят, теперь ранчеры тоже завели себе охрану. Я уж стараюсь дома сидеть. Теперь одинокой женщине стало небезопасно ездить по долине.