Чтение онлайн

– А, это! – Аннабелль помешала чай крохотной ложечкой. – Об этом тебе беспокоиться нечего. – Она наклонилась поближе к Олив и продолжила уже тише: – Не хочу показаться грубой, но некоторые… люди в этом доме любят раздувать из мухи слона. Будто кошки, испугавшиеся собственного хвоста. Нельзя слушать все, что они тебе говорят. – Женщина накрыла ладонь Олив своей холодной ладонью. – Можешь мне поверить.

Потом хозяйка комнаты поднялась, отряхивая с колен воображаемые крошки.

– Я очень надеюсь, что ты меня еще навестишь, Олив.

Она протянула ледяную руку, и Олив ее пожала.

– Осторожней на выходе, – предупредила женщина. – Не ударься головой о комод.

– До свидания. Спасибо за чай, – сказала Олив, залезая на диван.

Она улыбнулась Аннабелль в ответ, вылезла из рамы и ударилась головой о комод.

Олив вышла из сиреневой комнаты, неторопливо прошла по коридору мимо картин с каменистым холмом и вазой со странными фруктами и остановилась перед изображением Линден-стрит. В окнах далеких домов не горел свет, и все то же беззвездное небо нависало над ними и душило, укутывая, будто тяжелое черное одеяло.

Накручивая на палец прядь волос, Олив всмотрелась в улицу. Она попыталась представить себе, каково это – жить в картине, как живут Аннабелль и Мортон. Скучно, это уж без сомнения. Наверное, примерно так же скучно, как болеть – когда лежишь на диване и двинуться не можешь, а все вокруг суетятся. Вообще-то Олив нравилось болеть, потому что можно было не ходить в школу, а целый день читать и рисовать. Но ей подумалось, что если болеть очень долго, то, наверное, станешь раздражительной и нетерпеливой. Она представила себе долгие годы скуки, и сердце кольнуло от жалости к Мортону, хотя разговаривать с ним было примерно так же приятно, как вытаскивать репей из волос.

Может, все же забраться в нарисованную Линден-стрит? Что такого страшного может произойти? Впрочем, самое страшное – это застрять в картине и остаться там навсегда. Олив нервно прикусила кончик пряди. Только представить – оказаться в компании Мортона на веки вечные! Но если не терять очки и не оставаться надолго, все будет хорошо. Горацио сам так сказал.

Горацио. От одной мысли об огромном рыжем коте у Олив начала закипать кровь. Сначала скармливал ей жалкие обрывки информации, раздавал приказы направо и налево, отказывался отвечать на простой вопрос, а потом исчез неизвестно на сколько! Что ж, если Горацио не собирается ей помогать, ей придется докопаться до ответов самостоятельно. К тому же разве Аннабелль не сказала ей, что бояться нечего.

Олив наконец отпустила пожеванную влажную прядь. Будь она Мортоном, чего бы ей хотелось? Выбраться из картины, конечно. А еще – знать, что о ней не позабыли окончательно. Олив закрыла глаза и попыталась представить себе круглое, бледное лицо мальчишки, но все время мешали воспоминания о том, как он хмурился, и его обидные слова. Наверно, он ей вовсе и не обрадуется. Но, может, все-таки обрадуется немножко, если принести ему подарок.

Олив покопалась в ящиках и коробках. Там было полно вещей, которые ей отдавать не хотелось, и особенно Мортону, но много нашлось и такого, без чего она смогла бы прожить: подарки, присланные дальними родственниками, или утешительные призы, которые ей выдавали на школьных праздниках, когда у нее не получалось попасть дротиком даже в один воздушный шарик.

Набив карманы, Олив вышла в коридор и осторожно огляделась по сторонам. Родители находились внизу; слышно было, как внизу в кухонной раковине льется вода, а по радио о чем-то негромко вещает диктор новостной передачи. Олив надела очки, взялась за раму и вылезла в туманное поле, тянувшееся до самой нарисованной Линден-стрит.

Очутившись в картине, девочка подождала, пока глаза привыкнут. Даже темноватый коридор по сравнению со здешним сумеречным полумраком казался ярко освещенным. А потом она пустилась бежать, словно ножницами разрезая туман, который тут же снова смыкался у нее за спиной.

Мортона девочка заметила еще издалека. Он по-прежнему был одет в ночную сорочку, что Олив показалось немножко забавным. Она почему-то ожидала, что он сменит ее на что-нибудь другое. Но, само собой, остальное тоже не поменялось. Вечер на Линден-стрит был все таким же безветренным и пасмурным, а лица, которые подглядывали за ней из темных окон, исчезали, стоило только обернуться.

Мортон ее тоже заметил. Увидев, как Олив бежит по улице, он замер, вытянув шею в ее сторону. А потом, убедившись, что она правда спешит к нему, повернулся к ней спиной и нарочито безразлично пожал плечами.

Олив сбросила темп и перешла на шаг. Раз Мортон собирается делать вид, что совсем ей не рад, то она тоже притворится, что не рада его видеть. Она и не рада. Вот и нет. А то, что в груди сейчас легонько ухнуло – это просто облегчение от того, что с ним все в порядке.

К тому времени, как Олив подошла к дому, Мортон принялся кататься на калитке своего забора, изо всех сил стараясь каждый раз грохнуть ею погромче. Белая ночная рубашка развевалась у него за спиной, будто воздушный змей.

«Бам!» – гремела калитка. – «Бам!»

– Привет, Мортон, – сказала Олив, стараясь, чтобы голос звучал одновременно и дружелюбно, и безразлично. – Я пришла проверить, как у тебя дела. Я же обещала.

Мортон не поднял на нее глаз, только оттолкнулся от земли ногой и снова вместе с калиткой полетел вперед. «Бам!»

– Тут скучно, – сказал он, по-прежнему не глядя на Олив. «Бам!» – Никто не хочет выходить. Все боятся. Думают, что он смотрит. – «Бам!» – Но я не боюсь! – добавил Мортон громко.

– Нет, боишься, – пробормотала Олив себе под нос.

Мальчишка наконец поднял голову.

– Что?

– Ничего.

«Бам!» – добавила калитка.

– Я тебе кое-что принесла, – сказала Олив. – Подумала, тебе захочется во что-нибудь поиграть.

Мортон, не отвечая, снова прокатился туда-сюда на калитке. Ветер трепал его светлые волосы, вихрами торчащие в разные стороны.

– Смотри. – Олив протянула ему первый подарок. – Это такая таблетка, которая превращается в губку, если положить ее в теплую воду.