Чтение онлайн

Клеопатра мгновенно почувствовала жар в щеках... Если бы я знала, до чего он... Как он посмел унизить... Она невольно вскочила, движения её сделались быстрыми... Она посмотрела встревожено на своего первенца... Антос уже стоял рядом с ней. Она слышала его отчаянный звонкий голос:

— Марк Антоний не смеет унижать меня и мою мать-царицу! Я не сын римского распутника! Мой отец — Птолемей Лагид, законный супруг и родной брат моей матери!..

Антос сбежал по ступенькам... Перед ним расступались. Антил, решительно сбросив со своего худого плеча отцову ладонь, последовал бегом за своим товарищем... И вскоре они, окружённые несколькими всадниками из личной охраны царевича, скакали прочь от площади... Антоний, разумеется, выглядел растерянным и раздосадованным. Клеопатра бросила на него быстрый взгляд, и гнев её прошёл. Конечно же, этот простой человек, этот её простой человек хотел, чтобы всё складывалось как возможно лучше!.. И если всё не складывалось как возможно лучше, стоило ли обвинять его? Он не мог изменить самого себя, он не мог перестать быть собою!.. Маленький Ифис заревел, и няня подхватила его на руки. Хурмас прыгнул с кресла золотого, подбежал к матери и обнял её ноги... Тула не двигалась, её личико выражало предельную серьёзность, и вид этого серьёзного детского личика был мучителен для матери...

По всей Александрии обсуждали странный праздник. Спорили, смеялись, предсказывали... А Маргарита почти радовалась. Потому что он говорил растерянно, что хотел как лучше! И она знала, что он и скажет такое!.. Она распорядилась, чтобы программа праздника была выполнена. Актёры должны были представить старинную комедию Аристофана «Лисистрата», выступления танцоров и музыкантов должны были состояться. Литературный вечер, назначенный на сегодня в малом зале покоев царицы, не был разумеется, отменен.

Семья царицы возвратилась во дворец. Вскоре царица, переодетая в домашнее платье, пришла в комнату, обычно используемую для учебных занятий её старшего сына. Она, как и предполагала, застала его там, одинокого и мрачного. Взглянув на него с порога, она испытала обычное изумление матери: этот юноша, почти совсем взрослый, ведь она его носила и родила, и, кажется, это было так давно!.. За дверью, плотно прикрытой, мать и сын говорили и говорили...

— Не принимай его всерьёз! — говорила она об Антонии. — Он не может измениться. Его никто не принимает всерьёз!.. И... Не думай о Египте!.. И никому!.. — Она почти шептала, затем вновь заговорила обычным голосом... — Что ты думаешь о моём плане?..

Антос помолчал, он действительно обдумывал слова матери. Наконец произнёс, глядя в её ожидающие глаза:

— Я надеюсь, до этого не дойдёт. Я люблю Александрию...

На этот раз она не стала сдерживаться, ухватила его за щёки порывисто и целовала...

Помириться с Антонием, конечно же, оказалось не так трудно!

Он уже махнул рукой на всё происшедшее и только повторял:

— Да я и не хотел!.. И всё равно!..

— Всё равно будет война, — спокойно сказал Антил.

И это были самые нужные слова! И все обрадовались этим словам, потому что эти слова были — совершенная правда! А все прочие слова, и даже и дела, действия, могли запросто оказаться химерой!..

Маргарита вдруг удивилась. Нет, она не предполагала, на самом деле не предполагала, что её первенец согласится на примирение с отчимом!..

В самой простой одежде отправились всей семьёй кататься в большой барке. Гребцы дружно налегли на весла. Барка пошла в море. В тайном своём дневнике Маргарита записала:

«...мы плавали по морю. И рыбы показывались из воды морской и показывали свои жёлтые глаза. И Хурмас в жёлтом коротком экзомии. И неспокойный Ифис пугается волны и карабкается на меня. И Марк и Антос берут у гребцов по веслу и принимаются сами грести, и машут вёслами в разные стороны. И Тула смеётся. И я пригибаю Ифиса, и мы увёртываемся от брызг. И Антил вдруг прыгнул, плюхнулся в воду и поплыл, фыркая как собака. И Марк и Антос затаскивали его назад в барку. И Тула пугалась, а потом смеялась...» [86]

Всё-таки дети щедро дарили ей это чувство правоты и это чувство уверенности в себе, так свойственные матерям!..

Вечером звучали стихи...

— Гимерий гуляет с Цецилией

Гуляет в сумерках в саду...

И далее:

— Мы стали богатыми

И бедным себя раздали...

И далее:

— ...мой бывший друг не любил зиму,

неплохо говорил по-армянски...

И далее:

— ...каждый день думаю... [87]

И опять и опять спорили о стихах, о прозе, о древней истории... Врач Филот острил:

— ...кому жарко, тому надобно дать холодной воды. Но всем, у кого жар, естественно, жарко. Стало быть, каждого, у кого жар, следует поить холодной водой!..

— Мне не очень внятна эта медицинская острота, — сказала царица.

— Нет, почему? Это смешно! — заметил Антил. — Надо вознаградить Филота за такую выдумку! — Мальчик обернулся к мачехе: — Могу я подарить ему вон ту чашу?..

— Дари! — отвечала Клеопатра, даже и не взглянув на чашу. Однако на следующий день Полина, жена Филота и синдрофиса царицы, распорядилась отослать чашу назад во дворец, извинившись в почтительном письме за своего мужа, который осмелился принять в подарок столь старинный и тонкой работы и, в сущности, бесценный сосуд...

Ирас рассуждала о последователях Пифагора и говорила, что число — единственный идеал гармонии, который возможно отыскать в реальности!

— Это не пифагорейство, а гиперборейство! — похохатывала Маргарита...

Ирас тряхнула волосами.

— Я вижу, ты косы отращиваешь, — Маргарита наклонилась к Ирас, сидевшей на ковре подле царицы... — Решила женщиной стать?

— Если я захочу, я могу ощутить себя и женщиной, но я хочу отрастить косы, потому что косы — древний воинский убор мужчин в тех краях, откуда я родом! — отвечала Ирас.

— Ты вспомнила? — Маргарита спросила с любопытством. — А больше ты ничего не вспомнила?..