Чтение онлайн

— У неё несколько плосковатое лицо, а волосы такие светло-светло-коричневые, и когда она распускает волосы, они повисают, и чуть летят, лёгкие. Её глаза кажутся мне большими. Она смотрит властно. По натуре она — мать. Она даже к своему брату Октавиану относится, как мать, хотя она старше его не на такое уж значительное число лет. Она очень не хочет войны. Она не понимает, нет, она не хочет понимать, что война неизбежна. Она всё время мирила меня с Октавианом...

— Она хотела распоряжаться тобой! Пастушка своего быка! — Маргарита прервала Антония, знала, что несправедлива к сопернице, и хотела быть несправедливой, быть нарочно настойчивой, почти напористой. Пусть он видит, что она бывает недоброй, даже глупой!..

— Ты не права, — отозвался он коротко и сухо.

Он не сказал: «ты несправедлива», он сказал: «ты не права». И она повторила за ним:

— Я не права. — И продолжила: — Я бываю неправой. Я бываю глупой. Скажи мне, ты любил её?..

— Ты забыла меня? — Он посмотрел серьёзно. — Я не стал бы жить с женщиной, не любя. Да, я любил многих. Я и разлюбить могу, и никто и ничто не остановит меня, если я разлюблю. Никто и ничто, ни общая постель, ни дети, ни политические договорённости! Ты хочешь знать, как я люблю женщин? Ты знаешь, в пчелином улье, в сотах, попадаются такие пустые запечатанные ячеи, пустые, ни мёда, ни детвы, но ведь они всё равно существуют. Вот так и моя любовь: если я кого-то любил, это не может исчезнуть совсем!..

Её чувства были сейчас занятны ей самой. В сущности, она предпочла бы услышать тривиальные слова о том, что он любит именно её. Но всё-таки, если бы он эти слова произнёс, она считала бы его тривиальным человеком, и ей трудно было бы испытывать к нему любовные чувства. Но в его словах вдруг проявилась такая простая мужская мудрость, такая восхитившая её. Он был человеком простым, но он не был тривиальным человеком...

За эти годы он постарел. Она поняла, что он сам не видит, не сознаёт, как он постарел. Она, конечно же, стала женщиной; ей не следовало притворяться девушкой, притворяться молодой. Но и он ступил обеими ногами, что называется, на тропу, ведущую к старости, бегущую в старость. Он похудел телом. Лицо ещё оставалось круглощёким, но в движениях тела и ног, в жестах рук уже явственно виделся худой старик. Он скоро сделается таким, непременно сделается... И вдруг она подумала, что непременно сделается он стариком, если доживёт до старости. И сама себе удивилась, потому что подумала об этом так спокойно... Она не сразу, а лишь когда он улыбнулся несколько раз, увидела, что два боковых зуба справа у него теперь золотые, они блестели, это был смешной блеск. И конечно, никто ему зубы не выбивал, они просто-напросто выпали. Но она ничего ему не сказала. О детях он спросил не сразу, а она твёрдо решила не говорить о них первой, и не заговорила. А он спросил легко, он вовсе не полагал себя виноватым перед ней. Он вдруг спросил простыми словами:

— Как дети?

И она ответила очень сдержанно, что дети здоровы. Он сказал, и тоже легко, что признает их.

— Я признаю их, — сказал он, как будто это было что-то совсем простое, совсем и несущественное.

А она подумала, что ведь он сказал: «признаю их» — в будущем времени! Когда? Когда он будет в Александрии?..

И вдруг он сказал, что привёз с собой в Антиохию своего десятилетнего сына от Фульвии, Антила. Теперь он говорил не попросту, как говорил всегда. Теперь она расслышала в его голосе напряжённость. Быстро полетели мысли. Он заранее знал, что их союз — дело решённое! Он знал, что поедет в Александрию. Он знает, что она примет его сына... как своего! Он знает? Но тогда откуда эта напряжённость в голосе?.. Она обрадовалась, так просто обрадовалась, потому что теперь, именно теперь она могла доказать, показать ему, какая она! Кажется, она никогда не любила его так сильно, как сейчас! Она услышала простое звучание своих слов:

— ...значит, у нас четверо детей...

Он посмотрел беззащитно и удивлённо. Он забыл о её первенце! Но она не обиделась, не рассердилась.

— Ты забыл Антоса? — произнесла она с мягким, необидным укором.

И он вспомнил. И воскликнул:

— Нет, нет! Помнишь, как ты играла с ним в мяч?..

Антил оказался светловолосым — в мать! — мальчиком с грустными глазами. Десятилетний сын знатного римлянина уже одет был в тогу и ступал медленно, будто боялся запутаться в долгом одеянии. И всё-таки недаром она была матерью! Может, она не умела быть строгой хозяйкой семьи, пастушкой своих быков и телят, но она была хорошей матерью! Она поняла, что он и вправду побаивается, боится споткнуться. Она быстро шагнула к нему и крепко обняла. Это было искренно...

Итак, союз! Антоний написал письмо Цезарю, в котором объявлял свой брак с Октавией расторгнутым! Он писал также, что намерен оставить за собой Азию... «а Рим, Италию, Галлию, Испанию, Альбион оставляю я тебе! И с царицей Египта я живу и буду жить, потому что она — моя жена, и уже не первый год! И ты вспомни, как ты оставил Скрибонию ради женитьбы на Ливии! Я не хочу ссориться с тобой. Ведь это глупо и смешно, когда выступают как политические противники люди, некогда осушавшие чарку за чаркой, плечом к плечу, на одном ложе у пиршественного стола!..»

Но Клеопатра думала, что ведь это вовсе и не глупо и не смешно!..

В Александрии Марк Антоний вновь сумел подружиться с Ирас, вновь она сделалась его девочкой-братом. А Хармиана теперь относилась к нему особенно тепло, потому что — вот смешная мелочь, но какая важная оказалась для Хармианы, для этой энигматической Хармианы! — Антоний отпустил усы. Кисточка коричневых усов топорщилась под его носом. И Хармиана говорила, что с этими усами он похож на армянина.

— Нет, — возражала Ирас, поддразнивая и Хармиану и Антония, — нет, он вовсе не похож на армянина! Он похож на римлянина, отпустившего армянские усы, потому что в Риме всё ещё продолжается период временного беспорядка, временного безвременья, и потому и возможно римлянину быть экстравагантным!

Маргарита хотела было сказать, что Антоний теперь не римлянин, Антоний теперь александриец, но поняла, что ведь подобное определение было бы неправдой, и ничего не сказала.

Она готовилась к свадьбе. Ведь это будет её настоящая свадьба. О двух предыдущих она не хотела вспоминать. Но вспоминалась невольно давняя свадьба Вероники и Деметрия. Она хотела, чтобы праздновал весь город, но она знала, что денег нет! И она сказала Максиму почти жалобно:

— Сделай хоть что-нибудь! Совсем скромный театральный фестиваль и совсем скромное угощение на площадях!..

Он усмехнулся с этим обычным своим подразумеваемым пожатием плечей. Скромный театральный фестиваль и скромное угощение на площадях порадовали александрийцев. Впрочем, александрийцы восприняли эту свадьбу как очередную эскападу царицы, но им, в сущности, нравилось, когда она была именно женщиной, матерью своих детей, любовницей своего любовника... И что ж, от особняков до порогов бедных лачуг, повсюду женщины Александрии сочувствовали царице! Потому что какая любовница не желает сделаться законной женой! Это ведь так просто и понятно!..

Она хотела, чтобы всё было, как бывает при самом первом бракосочетании. Был составлен и подписан брачный договор:

«Марк Антоний берёт в жёны Клеопатру Филопатру Маргариту. В браке она приносит с собой приданое, собственницей которого остаётся. Марк Антоний обязуется обеспечить ей всё, что положено свободной замужней женщине. Марк Антоний и Клеопатра Филопатра Маргарита не могут привести в дом другую женщину или другого мужчину и не должны допускать несправедливости друг против друга...»