Капитан "Старой черепахи"
Шрифт:
Радостное волнение охватило лагерь. Обессиленные от жажды люди подползали к колодцу. Некоторые из них поднялись и стали помогать оттаскивать песок от сруба. Лошади, чуя влагу, поворачивали головы в сторону колодца, нетерпеливо ржали.
«Вода будет», — написал Булатов на вырванном из блокнота листочке и послал записку наверх Шарову.
— Скоро пойдем на поиски Джураева! — громко объявил командир бойцам. «Только где же его искать?» — с тревогой подумал он про себя.
Прошло еще минут двадцать, однако песок не становился более влажным, наоборот, он почему-то, опять начал рассыпаться.
Ислам пощупал песок, сокрушенно покачал головой:
— Снег таял, в глубину ушел!.. Объяснение было правдоподобным, но до чего же не хотелось в него верить! Измерили веревкой глубину колодца: тридцать один метр! Шаров знал, что в здешних местах средняя глубина колодцев — тридцать метров, и запросил секретаря партбюро:
— Стоит ли дальше копать?
— Без воды не поднимусь! — ответил Булатов. У него кружилась голова, он едва держался на ногах, но его не покидала уверенность, что воду добудут.
— Командир сказал, чтобы вы поднялись наверх, — передал Булатову вторично спустившийся в колодец комсомолец Никитин.
— Скажите, что чувствую себя хорошо, — хрипло ответил Булатов. Время от времени он садился на дно, подогнув ноги, чтобы не мешать товарищам, и несколько минут сидел так, не чувствуя тела, упрямо твердя себе: «Добудем воду, добудем!..»
Еще полчаса прошло и еще полчаса, а песок все такой же сухой, сыпучий.
«Кто это так тяжело и хрипло дышит? — подумал Булатов, прислушиваясь. — Неужели я сам?..»
— Пятерка все не отвечает, — сказал ему парторг второго эскадрона Киселев.
— Лошадям плохо, некоторые уже полегли, — пожаловался Вахрушев.
Так каждая новая смена бойцов рассказывала Булатову о том, что творится наверху.
Ему сказали, что умер от солнечного удара снайпер Гаврилов, что при смерти врач Карпухин, а оба радиста впали в беспамятство, что опять поднялся ветер — не вернулся бы самум! — что сдохли три лошади и в том числе ахалтекинец Булатова Алмаз...
И каждый спрашивал:
— Может, вы подниметесь наверх?..
Шаров сидел у радиостанции и настойчиво выстукивал: «Пятерка, Пятерка, вы слышите меня?.. Перехожу на прием!»
Отвечает! Командир плотнее прижал наушники. Да, отвечает! Пятерка отвечает! Он лихорадочно стал записывать.
«Вторые сутки веду бой... Банда атакует мой левый фланг... Патроны на исходе... Когда подойдете?.. Джураев».
«Когда подойдем? — Шаров огляделся вокруг. — Не подойдем без воды, — с горечью подумал он и все же ответил: — В двадцать один час дайте сигнал двумя ракетами», — потом подозвал комсомольца Сахарова.
— Сейчас ваша очередь спускаться в колодец. Передайте товарищу Булатову вот эту бумагу. — И обернулся к бойцам: — Пограничники! Наши товарищи бьются сейчас с бандой. Патроны у них на исходе! Понятно? Копать надо быстрее!..
Прочитав при свете зажженной спички радиограмму Джураева, Булатов с трудом нацарапал на ней: «Убежден, вода будет...»
— Обвал, товарищ секретарь! — испуганно воскликнул Сахаров.
Ветхий сруб не выдержал. Одно бревно подалось под давлением песка, и он плотной струей брызнул на середину колодца.
Песок как вода. Если вода прорвалась где-нибудь сквозь плотину самой маленькой струйкой, всей плотине грозит разрушение.
Булатов собрал последние силы, поднялся, пошатываясь, и прижался спиной к стенке, закрыв отверстие. Сахаров и Никитин продолжали наполнять ведра песком, с тревогой поглядывая на еле державшегося на ногах секретаря партбюро.
— Разрешите я постою? — попросил было Сахаров.
— Копайте, копайте! — приказал Булатов и смежил веки.
Желтые, оранжевые, красные круги завертелись перед глазами. Круги все расширялись и расширялись и вдруг превратились в колышущееся озеро, обрамленное яркой зеленью тамариска и тополей. А на берегу, также вдруг, возникли жена с детьми. «Милые, родные мои!..»
Вместе с женой, вместе с сыном и дочерью Булатов шел по берегу озера навстречу полю красных и желтых тюльпанов. И внезапно снова закружились перед глазами разноцветные круги, закружились и пропали.
С шорохом сыпался песок в ведро, повизгивая, скрипел железный ворот, вытягивая наполненное ведро на поверхность...
Скоро, совсем скоро, Булатов был убежден в этом, зацветут Кара-Кумы. Советские люди проложат здесь каналы, воды Аму-Дарьи оросят бесплодную пустыню, и, может быть, вот в этом самом месте, где Булатов и его товарищи с таким упорством, с такой яростью копают сейчас песок, чтобы добыть ведро воды и скорее пойти в бой, возникнет громадный оазис, раскинутся виноградники и хлопковые поля и впрямь зацветут тюльпаны...
Нет, нет, он не упадет, не пустит в колодец проклятый сыпучий песок!
— Вода, товарищ секретарь! — радостно закричал Сахаров.
Воды еще не было, но песок опять стал влажным.
— Копайте! — прохрипел Булатов.
А наверху люди с жадностью хватали прохладный, влажный песок, клали его себе на голову, подносили к губам, сосали.
Еще несколько ведер и, наконец-то, вода!..
А Булатов все стоял, упершись ногами в песок и спиной в стенку колодца. Ему поднесли котелок. Он отхлебнул несколько глотков — больше нельзя: в таком колодце не может быть много воды, — он считал котелки:
— ...Двадцать девятый, тридцатый...
Пятьдесят котелков! Каждому человеку по полкотелка. Но надо еще напоить лошадей. На сто лошадей по пять котелков — пятьсот котелков.
— Триста седьмой, триста восьмой... — считал он котелки, наполненные водой.
— Пейте, товарищ секретарь! — предлагали пограничники.
— Не хочу! — отвечал Булатов.
Вскоре вода иссякла. На дне колодца осталась только мутная жижа.
— Командир приказал подниматься, — сообщили Булатову. Но он уже не слышал. Он потерял сознание и упал, ударившись головой о стенку.