Чтение онлайн

— Не хотелось уехать из СССР?

— Чувствовал, что это не мое, да я и языка не знаю. Русский настолько богат и объемен, что у меня даже желания учить другой язык не возникало, как и остаться за рубежом. Хотя возможности были. Скажем, когда я впервые приехал в Канаду, по-моему, в 1986 году, нас никто не встретил. Я был один мужик с восемью девочками: две руководительницы нашего банно-прачечного треста и шесть манекенщиц. Нам по 50 долларов дали — ровно на билет из одного аэропорта в другой. Могли спокойно остаться, поскольку были полностью предоставлены сами себе. Просил сотрудников «Аэрофлота» помочь — никто не откликнулся. Английского не знаю. Показываю канадцам журналы, пытаясь объяснить, кто мы такие, чтобы нам дали гостиницу. В конце концов нас поселили в какой-то отель. Хозяин дал нам комнату, потребовав одну из девочек на ночь. Я говорю: «Девочки, закрывайте все двери». Ночь провели без сна, на рассвете буквально спасались бегством: договорился с одним шофером, польским парнем, чтобы он отвез нас в аэропорт. Кагэбэшники нас встретили лишь в Ванкувере. Интересовались, почему задержались...

До нашего приезда канадцы понятия ни о чем таком не имели. И вдруг увидели рафинированную моду! Интерес к концу выставки был просто фантастический — полный аншлаг! В общем, Россия предстала в совершенно новом образе. К нам стали приходить эмигранты — канадские староверы. Красавцы ребята, девочки, счастливые тем, что приехали русские. Кагэбэшники стали запирать меня в отеле, чтобы я не мог с ними встретиться. Вообще они мне здорово кровь попортили. Помните, на Красной площади приземлился летчик Руст? Так меня и в связи с этим на Лубянку вызывали! Как-то ехал в лифте, обсуждали эту историю с коллегами, я и говорю: «Слушайте, я же жил с Рустом в одном отеле, когда был в Финляндии!» У моей сотрудницы муж работал в КГБ, она возьми и расскажи ему эту историю. Меня тут же вызвали в КГБ — интересовались, какие у нас с Рустом связи... Наверное, на меня огромное досье в КГБ находится. И это притом что я никогда в жизни ничего не сделал против России. Я действительно ее люблю! Я никогда не пытался ничего ни продать, ни предать, а тем более уехать отсюда.

Впрочем, была единственная попытка, в 1978 году. Я ушел из официальной моды, у меня умирала мама. От меня отвернулись люди, поползли слухи о том, что я собрался в Израиль. С моей-то монгольской рожей! Словом, ситуация была жуткая. И друг Майкл из Нью-Йорка привез мне невесту — хорошую девочку, архитектора. Но я ей сказал, что не могу с ней отношения продолжать, тем более уехать, поскольку у меня мама при смерти. Она спрашивает: «Что для вас дороже, мама или я?» Я говорю: «Конечно, мама». Так и расстались.

В то страшное время ко мне обратился заведующий идеологическим отделом ЦК КПСС Евгений Михайлович Тяжельников, очень серьезный и при этом милейший человек. Приглашает меня в кабинет. Я представляюсь: «Слава Зайцев». Он мне: «Какой Слава, почему Слава? Ты же Вячеслав Михайлович!» Говорю, что терпеть не могу свое имя-отчество, поскольку оно напоминает мне про Молотова, портрет которого висел у нас дома. «Вячеслав Михайлович, успокойтесь. Не надо так себя не уважать», — ответил Евгений Михайлович. Он был очень правильный человек, и по сей день таким остается. Так вот, он говорит: «Слава, будет Олимпиада, хотите поучаствовать?» Отвечаю: «С удовольствием, если легкая промышленность позволит». Он говорит: «Для нас это не преграда». Евгений Михайлович познакомил меня с Иваном Дуденковым, тогдашним министром бытового обслуживания, который предложил мне работать в Доме моды на проспекте Мира.

Пришел — четыре абсолютно пустых этажа. Три года занимался строительством. Одновременно возглавил ателье на Сретенке. Я понял, что такая работа — это мое. В этом году исполняется 30 лет, как мы работаем в системе службы быта. Я счастлив, что пришел сюда.

Да, еще Евгений Михайлович заставил меня написать книжку. Дал двух журналистов, мы выпустили «Такую изменчивую моду». Потом он помог мне получить художественную мастерскую, заставил вступить в Союз художников. Сейчас состою в театральной секции Академии художеств, стал академиком, народным художником России.

Словом, вырос с легкой руки Евгения Михайловича. Он был единственным человеком, который в меня поверил в самое тяжкое для меня время. Светлейшие люди, Инна Васильевна и Евгений Михайлович. Инночка потом стала одеваться у меня. По сей день у нас замечательные отношения.

— Скучаете по «Модному приговору»?

— Приглашение на эту программу было неожиданным. Поначалу я послал всех подальше. Но потом меня Костя Эрнст вызвал, говорит: «Слава, я делаю эту программу для тебя». Я согласился, потому что уважаю этого человека.

Когда вошел в студию, увидел Эвелину Хромченко, Арину Шарапову — людей, с которыми был дружен. С Ариной — даже очень, потому что я в каком-то смысле вывел ее на программу «Время», сделал ее образ неожиданным, одел в классический костюм.

Мне трудно было заучивать чужие слова — привык говорить своими. Я не люблю играть, тем более когда речь идет о профессиональной работе. Так что все эти тексты я скоро послал и стал нормально жить на программе. Даже плакал несколько раз, когда люди подходили к зеркалу и дурели от своей красоты. Ведь это не постановочная программа, а самая что ни на есть реальная. Там происходят фантастические преображения! Я счастлив, что попал туда. Даже получил премию как ведущий.

— Кто из звезд фэшн-индустрии произвел самое сильное впечатление?

— Пьер Карден. Мы встретились в 1965 году, когда из Парижа приехала вся его фирма, 130 человек. Накануне мне позвонила журналистка из «Пари-Матч», говорит: «Я, Славочка, знаю русский, буду вам помогать на встрече с Карденом». В парткоме Дома моделей мне говорят: «Что ты, никакой встречи, ни в коем случае!» Но ведь я мечтал о ней всю жизнь, столько раз во сне бывал в гостях у Кардена! В общем, иду на рынок у метро «Аэропорт», покупаю пальто за 18 рублей, венгерское, уцененное. Больше-то нечего было. У главного столичного модника и тусовщика Левки Збарского взял замшевый пиджак, принарядился — и пошел. В гостиницу «Киевская» явился в 10 утра. Вижу Кардена с коллегами — они возвращаются с завтрака. Набрался храбрости, тихо так его окликнул: «Пьер!» Он увидел меня: «Слава!» Схватил, сразу повел к себе, стал показывать, что привез, какие у него халаты, шарфы. Говорит по-английски, я ничего не понимаю. Понял лишь, что поведет меня днем на обед, а вечером на ужин.

Перед этим мы поехали в Оружейную палату — он взял меня с собой. Я тогда впервые побывал там и впервые увидел восходящих звезд мировой индустрии моды — всех молодых художников, давших миру космический стиль. Когда мы поднимались в апартаменты Кардена, с нами была благоухающая всеми ароматами Парижа Рози Карита... Когда я уходил от Кардена, он сказал, что хочет посмотреть мои эскизы. Говорю: «В обед привезу». Рванул домой, принес эскизы. Обедали в ресторане «София». За столом сидели Пьер Карден и Марк Боэн, потом подошел Ги Ларош. Я стал показывать эскизы, и в этот момент нас запечатлел фотограф. Чуть позже фото появилось в Women's Wear Daily вместе со статьей под заголовком «Встреча королей моды». Представляете, я, молоденький, в окружении всех этих звезд? Фантастика!

Эта историческая публикация сработала: не дала возможности окончательно меня задушить. Тем более что журналист, написавший обо мне эту статью, был очень влиятельным в мире моды. Мы с ним встретились позже, в 1988 или 1989 году на саммите пяти выдающихся художников мира в Японии. Он пригласил меня на ужин в китайский ресторан, я принес ему эскизы своей коллекции. Помню, там нужно было снимать туфли и сидеть сложа ноги, а у меня носок оказался рваным...

...С Карденом же после обеда мы разошлись — пошли отдыхать, вечером они пригласили меня на ужин в «Арагви». Я пришел с Региной Збарской — это моя любимая артистка и манекенщица, она была похожа на молодую Софи Лорен. Когда мы вошли, ее тут же подхватили и Карден, и Ги Ларош, и Марк Боэн. Она вся зарделась, бедная.