Чтение онлайн

Очень скоро М.-М. начинает жалеть о потере возможности уединения: «”Если бы вы два года тому назад знали, как сложится ваша жизнь с Тарасовой, какая будет ее атмосфера, согласились ли бы вы меняться комнатами?” Я не положила на весы полуголодную жизнь на Кировской, неуменье приспособляться, болезни, частую необходимость обедать у Тарасовых или Добровых и ответила: “Конечно, нет. Потому что — велико благо своей, уединенной, неприкосновенной комнаты. Велико благо независимости, хотя бы (при бедности) наполовину иллюзорной”» [154] . В минуты сильных обид, которые порой выпадали на ее долю в доме Тарасовых, она уходила бродить по Москве, задерживаясь иногда по два-три дня под кровом друзей: у Шаховских, Добровых, Анны Романовой, Евгении Бируковой.

13

Когда началась война и встал вопрос об отъезде из Москвы, Тарасовы уехали в эвакуацию без М.-М.

Варвару Григорьевну приютила у себя в Малоярославце Н.Д. Шаховская, несмотря на то, что на руках у нее было четверо детей и пятеро стариков. В эти дни М.-М. особенно остро восприняла «повседневную незаметную жертвенность», ставшую «подвигом всей жизни» Н.Д. Шаховской. Осенью пришлось покинуть малоярославский дом и спасаться от немцев в деревне Ерденево (там погибли 52-я и 53-я тетради дневника М.-М.). Вместе с Шаховскими М.-М. пережила зиму 1941–1942 г., попав под немецкую оккупацию. Над детьми и матерью М.В. Шика нависла угроза отправки в калужское еврейское гетто. В апреле 1942-го М.-М. удалось вернуться в Москву. Чтобы помочь «больной Наташе и ее детям», М.-М. сочинила скетч (про «невидимого врага и дозорных» с действующими лицами «холерой, тифом и туберкулезом»). Однако тяжесть перенесенных испытаний отняла у Натальи Дмитриевны Шаховской последние силы: от постоянного стресса, голода и непосильной физической нагрузки обострился туберкулезный процесс, и в июле 1942 г. она умерла. М.-М. считала себя опекуном несовершеннолетних Димы и Лизы Шаховских — «это наследство Наташи»: «я благодарна ей <…> за бесценный дар сестринской любви, соединявшей нас 30 лет».

В конце 1942 г. Тарасовы возвращаются в Москву, М.-М. возвращается под их кров. Периоды нормального человеческого общения с Леониллой и Аллой Тарасовыми, вся жизнь которых прошла на глазах у М.-М., всё чаще перемежаются полосами отчуждения: ей приходится переносить и вспышки гнева, и попреки куском хлеба, немотивированное раздражение, вызванное просто тем, что М.-М. всё еще жива. Она вырабатывает и записывает в дневник специальный кодекс поведения старого человека, которому старается следовать («старик должен научиться жить в изоляторе, в 4-х стенах: терпения, смирения, прощения и любви» [156] ). Предметом рефлексии становится процесс физического разрушения организма, который она воспринимает как неизбежный мост к освободительной смерти; это помогает ей стоически переносить и питание впроголодь, и старческие болезни, и начавшуюся глухоту. В 1947 г. ее пробуют пристроить в Переделкинский дом престарелых (это не удается). В одной из дневниковых записей этого года она набрасывает свой автопортрет: «Замарашка. В темно-рыжем неснимаемом сарафане. Под ним нечто вроде синей прозодежды. Пегие седины. Небрежная прическа». Полностью поглощенная семейными заботами Олечка Бессарабова, о приюте у которой мечтала М.-М., почти совсем не может уделить ей внимания: «неблагообразный тупик житейской безвыходности».

14

В первые послевоенные годы возобновляется общение М.-М. с вернувшимся с фронта Даниилом Андреевым. Он дописывает начатый еще до войны, в 1937 году, роман «Странники ночи» и знакомит с ним ближайших друзей, в том числе и ее. Прототипы многих героев романа были хорошо известны М.-М.: это члены семьи Добровых и их друзья. Вот что писала вдова Даниила, Алла Андреева: «Добровы так и не отвыкли от привычки жить с открытой дверью. И была эта дверь открыта в переднюю, где проходили все жильцы квартиры и все посетители, а среди жильцов была и женщина, получившая комнату по ордеру НКВД. И потеряли они в 1937 году стольких друзей в недрах Лубянки! Перечисление погибших было в одной из глав романа “Странники ночи”, которая называлась “Мартиролог”».

21 апреля 1947 Даниил Андреев был арестован, 23 апреля арестовали его жену Аллу. При обыске были изъяты не только роман, но и другие рукописи писателя и позже уничтожены. В одной из них Сталин изображался как одна из реинкарнаций Антихриста. На допросе в ночь с 24 на 25 апреля 1947 г. Даниил Андреев назвал имя М.-М. среди четырнадцати читателей романа «Странники ночи» [157] . Все названные, кроме донесшего на Даниила Андреева поэта Николая Стефановича и 79-летней М.-М. (ее, видимо, не тронули из-за преклонного возраста), были арестованы. Следствие длилось 19 месяцев.

Смертная казнь в эти годы была отменена. Даниил Андреев получил 25 лет тюремного заключения и отбывал срок во Владимирской тюрьме. Остальные подельники получили от 25 до 10 лет и отправились в Мордовские лагеря [158] .

М.-М. ни разу не обмолвилась об этом на страницах дневника. Один за другим исчезают в застенках Лубянки люди из ее ближайшего окружения (разорен весь дом Добровых: арестованы Шурочка Доброва, ее муж поэт Коваленский, ее брат Александр Добров и его жена); а ранее, во время Великой Отечественной войны была осуждена на пять лет лагерей за высказывания об угнетении церкви Е. Бирукова. Откликом на аресты по делу Д. Андреева стало стихотворение М.-М. «После кораблекрушения» (1948) — эхо пушкинского «Ариона», созданного после разгрома декабристов. В июньский дневник 1949 г. М.-М. переписывает прощальное письмо Рылеева к жене перед казнью — думая, конечно, о близких друзьях, томящихся в тюрьме и лагере.

Единственный из арестованных, о котором М.-М. осмеливается сделать запись в дневник, — Татьяна Усова, до 1944 г. бывшая гражданской женой Даниила Андреева. «Печаль о Тане — но не смею жалеть ее… В Танином же случае помимо всего нет “состава преступления”. Она далека от всякой политики, от полит<ических> интересов, рыцарски лояльна предержащей власти, перворазрядно способный, добросовестный и высококвалифиц<ированный> культурный работник. Невыгодно госу<дарст>ву таких людей отрывать от дела надолго». Охваченное страхом сознание пытается оправдать хотя бы одного, по кажущейся логике, «абсолютно безвинного» человека. В дневнике появляются записи, сделанные с оглядкой на возможных непрошеных читателей и стремлением убедить в полной лояльности к сталинскому режиму самой М.-М.: «…с огромного, насквозь просвеченного полотна смотрели два очень хороших портрета Ленина и Сталина. Мысль моя редко забегает в область политики, внешней и внутренней. Но как в дни войны, так и в дни мира я доверяю воле и силам кормчего на корабле, кот<орый> уводит нас сквозь “бури и тайные мели и скалы” <от> ненавистного с юных лет монархизма и капитализма» [159] .

2 декабря 1956 г. Даниил Андреев писал уже освободившейся А.А. Андреевой: «Варвара Григорьевна вряд ли может еще существовать на этом свете, но узнать, когда и в каких обстоятельствах она ушла от нас, ты могла бы у Ирины. Это меня очень интересует» [160] .

Тема «Даниил Андреев и В.Г. Малахиева-Мирович», конечно, должна в будущем найти своего исследователя. Но и сейчас очевидно, что мировоззрение Даниила Андреева (его увлечение индийской философией, серьезное отношение к мистической проблематике, свободная и сознательная широта религиозных убеждений, внутреннее понимание невозможности публикации написанного им и следующий из нее спокойный сознательный выбор духовного подполья) формировалось не без сильнейшего и непосредственного влияния М.-М. Имел место и художественный диалог — перекличка на уровне мотивов. Цветовая символика, характерная для М.-М. («Не вечно знамя красное мое. / Над ним развеется зелено-голубое» [161] ), находит отражение в романе Д. Андреева «Странники ночи», один из героев которого, Глинский, создает своеобразную теорию о «чередовании красных и синих эпох в истории России»: «красная эпоха — главенство материальных ценностей; синяя — духовных. Каждая историческая эпоха двуслойна: главенствует окраска стремления властвующей части общества, и всегда в эпохе присутствует “подполье” противоположного цвета» и называет своих единомышленников «синим подпольем» [162] . «Утренняя Звезда», восходящая над сталинской ночной Москвой в финале романа, ассоциируется с ее циклом из 50 стихотворений «Утренняя звезда» с его люциферическими нотами. Общей для обоих поэтов была тема Монсальвата. Перечень точек сближения этим далеко не исчерпывается.

15

Последние несколько лет жизни: медленное угасание. Один из последних духовно близких М.-М. людей — артист Игорь Ильинский. В 1948 г. он пришел к М.-М. за утешением (умерла жена) и стал еще одним «зам-сыном» М.-М. Возможность поддерживать его поддерживала моральные силы и в самой М.-М.

Из литераторов рядом с ней никого не остается (в дневнике 1952 г. мелькает лишь «поэтесса К» (Е.Ф. Кунина), чья «почтительно-нежная любовь» [163] уже не очень нужна М.-М.).