Хамза
Шрифт:
Граница проходила по реке.
Начиная с тринадцатого февраля, в город одна за другой начали прибывать воинские части из Андижана, Скобелева, Ташкента, подчиняющиеся Совету Народных Комиссаров Туркестана.
Семнадцатого февраля автономисты запросили переговоров, которые ничего не дали.
Восемнадцатого в Коканд прибыл военный комиссар Туркестанского края Перфильев.
Девятнадцатого он предложил автономистам сложить оружие.
Мухтариат отказался.
Двадцатого февраля Перфильев отдал приказ о наступлении на районы старого города, занятые басмачами и офицерскими группами.
Хамза и Степан Соколов, избранные к тому времени в Кокандский ревком, пошли в бой в составе первой коммунистической роты.
Садыкджан-байвачча стрелял два дня. На третью ночь он примчался в имение вместе с Кара-Капланом. У них было с собой шесть лошадей.
Всё было кончено. Басмачи и офицеры ещё удерживали последние кварталы старого города, но всё было кончено. Надо было уходить.
– Берём только камни и золото, - захлёбываясь от волнения, бормотал Садыкджан, - половина твоя... Но ты не должен оставлять меня одного, Кара, ты слышишь?
Он был грязен, оборван, лицо и руки закопчены порохом. Он весь дрожал от нетерпения, страха и ещё от чего-то, чему пока не знал названия.
Кара-Каплан, закрыв один глаз, смотрел на байваччу. В последние дни он порвал с Эргашем, окончательно свихнувшимся от своего несостоявшегося ханства. Теперь он снова состоял при Садыкджане, который посулил ему богатую награду.
– Я бы сожрал чего-нибудь, - сказал Кара-Каплан, открывая глаз, - да и выпил бы...
– Сейчас, сейчас, - суетился байвачча.
Он принёс несколько бутылок коньяка и блюдо варёного мяса.
– Только не пей много, Кара... Нам надо торопиться. Лучше возьмём с собой...
– До утра время есть, ночью никто не воюет...
Он налил коньяк в две большие пиалы и бросил в каждую анашу.
– Ну, хозяин, за наш любимый мухтариат, чтоб ему гореть и на том, и на этом свете... За великого хана Эргаша, повелителя ишаков и баранов... Да не пропасть нам в расцвете йигитских лет!
Тут же налили по второй пиале и сразу выпили. Садыкджан почувствовал себя бодрее.
– А почему у вас в доме никого нет, хозяин?
– Все разбежались...
– А Зульфизар?
– Исчезла куда-то недели две назад...
"Была ещё Шахзода, - подумал Садыкджан, - но её, наверное, тоже уже нет здесь. Видно, старшие жены сжалились и взяли с собой в городской дом... Их всех выгонят оттуда, когда большевики займут весь город. Куда денутся мои бабы?.. А-а, да чёрт с ними со всеми! О них ли сейчас думать, о длинноволосых?.."
– Наливай ещё, Кара, и начнём собираться. Шкатулки с камнями и золотом положим вот в этот мешок, в этот - оружие, а сюда - продукты и одежду...
Но Кара-Каплан и не думал наливать. Выпучив глаза, он тупо и невидяще смотрел на байваччу. Из открытого рта потекла слюна.
"Анаша, - понял Садыкджан, - слишком сильная доза... Но я ещё ничего, на меня ещё не подействовало".
Он налил себе и выпил один. Кара-Каплан повалился на ковёр и захрапел.
"Так даже лучше, - подумал байвачча, - пойду брать золото один. А то он ещё стукнул бы меня чем-нибудь сзади и всё золото, все камни взял себе... Зачем я ему?"
Он поднялся, взял мешок, лампу и пошёл через весь дом к тому месту, где тайная лестница вела в ту часть подвала, о которой никто не знал.
В боковой кладовке стоял у стены большой шкаф. Байвачча отодвинул его - за шкафом была дверь. Достал висевший на груди ключ, открыл дверь, медленно начал спускаться вниз, светя себе поднятой вверх лампой...
Ещё одна дверь - и вот она, вырытая в земле святая святых Садыкджана, его личный сейф, куда он за долгие годы снёс много золота и драгоценностей...
Байвачча оглянулся. Что-то мелькнуло? Или показалось?.. Кара-Каплан?.. Нет, его лошадиный храп доносился через все комнаты даже сюда, в подземелье.
Он поставил лампу на земляной пол, опустился на четвереньки и быстро, по-собачьи, начал рыть руками землю - мягкую, податливую, много раз перекопанную, доставая неглубоко положенные шкатулки, которые он сам неоднократно перепрятывал здесь же, зарывая в разных местах и на разной глубине.
Золотые монеты. Кольца. Серьги. Ожерелья. Нитки жемчуга. Изумруды...
И вдруг байвачча почувствовал, что за ним кто-то стоит...
Паралич ударил в затылок, ладони и колени приросли к земле.
Он не мог шевельнуться, сердце покрылось льдом. Страх пополз за уши, к горлу подступила рвота.
Байвачча оглянулся...
Старый город горел.
Огонь хищно пожирал дома. Пламя гудело, хрустело, плясало над крышами неистовым, дьявольским хороводом. Улицы мерцали черно-красным, нереальным потусторонним свечением. Было светло и жутко.
Где-то трещали выстрелы, рассыпались пулемётные очереди, пробегали люди, проносились растерзанные всадники...
Сажа падала с неба на белую землю.
Старый город горел огромным непотухающим последним пожаром на земле.
Сзади стояла Шахзода. Глаза её были похожи на две гнойные раны. В руках она держала топор.
Взмахнула.
– А-а-а-а-а!!
– закричал байвачча нечеловеческим голосом.
Кара-Каплан бешено настёгивал мчащуюся галопом лошадь.
К седлу его был приторочен мешок с драгоценностями Садыкджана.
...Его будто подкинул с места душераздирающий, жуткий крик. Сна как не было. Но он не мог встать.