Шрифт:
Утро: «Узкий проход»
Басту почти удалось выскользнуть через черный ход трактира «Путеводный камень».
На самом деле он даже уже был на улице: обеими ногами за порогом, и почти что затворил беззвучно дверь, когда услышал голос наставника.
Баст помедлил, держась за щеколду. Нахмурился, глядя на дверь, которой оставалось не более пяди до того, чтобы закрыться совсем. Нет, он не выдал себя шумом. Это он знал. Все укромные уголки трактира он знал наизусть: знал, где какая доска в полу вздыхает под ногой, которое окно скрипит рамой…
Петли черной двери иногда поскрипывали, под настроение, но это обойти было нетрудно. Баст передвинул руку на щеколде, приподнял дверь так, чтобы не давила всем весом, и медленно и бесшумно ее закрыл. Ни единого скрипа. Дверь закрылась легче вздоха.
Баст распрямился и ухмыльнулся. Лицо его было миловидным, и лукавым, и диким. Он походил на озорного мальчишку, который сумел украсть и съесть луну. И улыбка его была, как последний кусочек недоеденной луны: колючая, белая и грозная.
– Баст! – послышалось снова, уже громче. Это был не крик, ну что вы: его наставник ни за что не опустится до того, чтобы орать. Однако если уж он хотел, чтобы его услышали, такая пустячная вещь, как дубовая дверь, не была помехой его баритону. Его голос разносился повсюду, подобно зову рога, и Баст почувствовал, как его имя тянет туда, точно рука, сомкнувшаяся у него на сердце.
Баст вздохнул, тихо отворил дверь и снова вошел внутрь. Он был черноволос, высок и хорош собой. Когда он шел, казалось, будто он танцует.
– Чего, Реши? – отозвался он.
Вскоре трактирщик вошел на кухню. На нем был чистый белый фартук, и волосы у него были рыжие. А в остальном он был до боли неприметен. И на лице его отражалась тупая безмятежность, свойственная скучающим трактирщикам всего света. Невзирая на ранний час, он уже выглядел усталым.
Он протянул Басту книгу в кожаном переплете.
– Ты ее чуть не забыл, – сказал он без тени сарказма.
Баст взял книгу, сделав вид, что страшно удивился.
– Ой, да! Спасибо, Реши!
Трактирщик пожал плечами, и его губы сложились в улыбку.
– Не за что, Баст. Пока будешь бегать по делам, раздобудь еще яиц, ладно?
Баст кивнул и сунул книгу под мышку.
– Больше ничего не надо? – услужливо спросил он.
– Ну, и, может, морковки заодно. Сделаю-ка я рагу сегодня на вечер. Нынче у нас поверженье, народу набьется, надо же их чем-то кормить.
Говоря это, он слегка приподнял один уголок губ.
Трактирщик уже собрался было уйти, но остановился.
– Ах, да. Вчера вечером парнишка Уильямсов забегал, тебя спрашивал. Передать ничего не просил.
Он приподнял бровь, глядя на Баста. Этот взгляд говорил больше, чем он говорил.
– Понятия не имею, чего ему надо, – отвечал Баст.
Трактирщик неопределенно хмыкнул и снова направился в общий зал.
Не успел он пройти и трех шагов, а Баст уже вылетел за дверь, навстречу утреннему солнышку.
Ко времени прихода Баста его уже дожидались двое детей. Они играли на огромном полуповаленном серовике, что лежал у подножия холма: забирались наверх по его покатому боку и спрыгивали в высокую траву.
Зная, что мальчишки за ним следят, Баст поднялся на невысокий холм не спеша. На вершине холма стояло то, что ребята называли «грозовым деревом», хотя сейчас от него оставался только ствол без ветвей, ненамного выше человеческого роста. Кора с него давно уже облетела, и солнце выбелило древесину, точно голые кости. Лишь на вершине опаленного ствола, даже столько лет спустя, чернела неровная отметина.
Баст пальцами дотронулся до ствола и медленно обошел вокруг дерева. Двигался он по часовой стрелке – в том же направлении, как солнце движется по небу. Правильный путь для созидания. Потом повернулся и сменил руки, медленно сделав три круга противосолонь. Этот путь – вопреки миру. Путь разрушения. Он ходил и ходил взад-вперед, будто дерево – катушка, а он наматывает и разматывает.
Наконец он сел, привалясь спиной к дереву, и положил книгу на ближайший камень. Тисненые золоченые буквы сияли на солнце: «Целум тинтуре». Баст принялся забавляться, кидая камушки в протекавший по соседству ручеек, что взрезал пологий склон холма напротив серовика.
Минуту спустя на холм медленно поднялся кругленький белобрысый мальчишка. Это был младший сын пекаря, Бранн. От него пахло потом, свежим хлебом и… и чем-то еще. Чем-то неуместным.
В медленном приближении мальчишки было нечто ритуальное. Поднявшись на низкий холм, он немного постоял тихо, единственный шум издавали двое детей, играющих внизу.
Наконец Баст обернулся и смерил мальчишку взглядом. Ему было лет восемь-девять, не больше, хорошо одетый и более пухлый, чем большинство детей в городке. В руке он держал скомканную белую тряпку.
Мальчишка нервно сглотнул.
– Мне нужна ложь.
Баст кивнул.
– Какая?
Мальчишка неуклюже разжал руку: тряпка оказалась самодельной повязкой, заляпанной ярко-алым. Она слегка прилипла к руке. Баст кивнул: это было то самое, что он почуял прежде.
– Я с ножами мамиными игрался, – сказал Бранн.
Баст осмотрел рану. Неглубокий порез вдоль мясистой части ладони возле большого пальца. Ничего серьезного.
– Очень больно?
– Это ерунда по сравнению с тем, как меня выпорют, если она узнает, что я с ножами баловался.
Баст сочувственно кивнул.
– Нож вытер, на место убрал?
Бранн кивнул.
Баст задумчиво постучал пальцем по губам.
– Тебе померещилась большая черная крыса. Ты испугался. Ты бросил в нее ножом и порезался. Вчера один из ребят рассказал тебе про то, как крысы во сне отъедают солдатам уши и пальцы на ногах. Тебе теперь кошмары снятся.
Бранна передернуло.
– А кто мне об этом рассказал?
Баст пожал плечами.
– Назови кого-нибудь, кого ты не любишь.