Чтение онлайн

Пейн сел и спрятал лицо в ладонях, у него болела голова. Он сказал Моррисону:

— Это, знаешь ли, мятеж.

Моррисон спросил, нет ли у него желанья напиться.

— Можно.

Ром, даже для виду, больше никто не охранял. Они выпили по кварте и пошли враскачку слоняться по лагерю, распевая во всю глотку похабные песни. Робердо, в бессильном негодованьи, отчитывал их тоном классной дамы, покуда Моррисон, взяв ружье наперевес, не пригрозился пропороть его штыком. Пейн взобрался на повозку с провиантом и, покачиваясь, взывал оттуда к совести ополченцев, тоже не слишком трезвых, разжалобив их, а заодно и себя, до хмельных слез, наблюдая краем глаза, как, едва держась на ногах, куролесит, потрясая штыком, Моррисон — и в конце концов свалился с повозки.

Но назавтра, когда дошло до дела, выяснилось, что в лагере нет двадцати человек, которые изъявили бы охоту присоединиться к ним; нет и десяти — ни одного нету. Робердо с Плакстоном и другими офицерами держали военный совет, исходом коего было решенье идти назад в Филадельфию, и когда это решенье огласили ассоциаторам, его встретили бурей восторга, которая не утихала минут пятнадцать. Пейн и Моррисон, положив на колени мушкеты, сидели на поваленном дереве и смотрели, как ополченье снимается с бивака. Это заняло немного времени; Робердо с ними не заговаривал, что же до ассоциаторов, то лишь когда они выступили в путь, кое- кто оглянулся назад и помахал рукой. Моррисон что-то замурлыкал себе под нос, Пейн вздохнул и принялся осматривать свой заржавелый мушкет с таким вниманьем, будто видел его впервые.

— А, наплевать, — произнес Моррисон, — к тому же у них, я полагаю, есть ради чего возвращаться. Маленький человек, он, Том, боязлив, как кролик, — давай-ка не принимай это близко к сердцу.

— Да я ничего…

— Выпить хочешь?

Пейн кивнул, и Моррисон молча протянул ему кожаную флягу с ромом. Они прикладывались к ней поочередно, пока она не опустела, а тогда зашвырнули в кусты.

— «Вы, кому дорог род человеческий»… — продекламировал Пейн, и Моррисон оборвал его:

— Молчи!

— «Кто смеет противостоять не только тирании, но и тирану, — вперед!..»

— Заткнись, говорят, черт возьми!

— Ладно, — Пейн кивнул. — Давай только уберемся отсюда — уйдем с этого подлого места, вовек бы глаза мои его больше не видели.

Они переправились через Раритан и пошли на север к Форту Ли, стоящему милях в тридцати на западном берегу реки Гудзон. Там находился гарнизон, а в армии Вашингтона должно было найтись место для двух солдат, которые не пожелали сложить оружие. Они вышли на старую дорогу на Элизабеттаун и побрели с ружьями на плече по прохладной сентябрьской погоде, два человека, — все, что осталось от филадельфийского ополченья: долговязый выходец из глухих лесов и широкостый, с покатыми плечами, англичанин; профессия — революционер; но, однако, всего лишь два человека посреди пестрого сброда, который куда-то несло по дороге — дезертиров, фермеров, пастухов, молочниц и даже, время от времени, патрульных англичан, при виде которых они ныряли в придорожный подлесок. Денег у них не было, но дни стояли погожие, можно было заночевать в открытом поле, нажарив себе перед тем на костре сахарной кукурузы.

Тому Пейну распад филадельфийской милиции принес своеобразное облегченье: слабые уходят, немногие сильные остаются; и притом у него никогда не бывало такого товарища, как этот высокий пенсильванец с неторопливой речью. Пейн читал ему выдержки из «Здравого смысла», и взаимное уважение еще крепче привязало их друг к другу. Моррисон рассказал ему, как потерял жену и ребенка и остался один-одинешенек в темном лесу; шагая бок о бок по дороге, они делили друг с другом одиночество и каждый знал, о чем думает другой.

Равнины Джерси еще не покрылись в те дни дымящими заводами и бесконечным лабиринтом железных дорог; от одной сосновой пустоши до другой миля за милей тянулись зеленовато-желтые болота, населенные одними лишь стаями птиц, с шумом взлетающими в воздух при приближеньи, змеями да лягушками; уныло безжизненные днем, болота на рассвете и на закате блистали нездешней красотой.

Миновав Элизабеттаун, они часами шли и шли по этой безмолвной, неоглядной равнине, так живо напоминавшей Пейну топкие фены Англии. Он рассказывал Моррисону о том, чего насмотрелся мальчишкой в пьяном аду Лондона; надежда, угасшая было в них, постепенно оживала, спокойные пространства болот вновь вселяли в душу отвагу. Робердо теперь им казался просто смешон.

А потом Моррисону прострелил голову английский часовой, на которого они ненароком наткнулись в темноте; часовой, сам перепуганный больше Пейна, убежал, и Пейн, услышав наконец первый выстрел на этой войне, взял ружье друга и пошел дальше.

Он заблудился; промокший, весь в грязи, набрел в конце концов на бивачный костер; подле него грелись два дезертира, безусые юнцы лет семнадцати, которые тотчас схватились за мушкеты, глядя на него, точно затравленные звери.

— Ты кто такой, черт бы тебя драл?

— Я — Пейн… Том Пейн.

— Какого дьявола здесь надо?

— Спросить дорогу на Форт Ли, вот и все, — он отвечал спокойно, отметив про себя с безучастным любопытством, что не боится этих напуганных детей — не боится, а только глубоко опечален, теперь лишь начиная понимать, какою явью достаются его мечты.

— Держи вон туда, — показали они, скаля зубы, чувствуя себя свободней от сознанья, что он один и к тому же у них под прицелом.

— Форт покамест в наших руках?

На это оба заржали, нарочито, с надрывом.

— В наших, в наших, — сказал один.

— Чего же вы тогда сбежали?

— Твое какое дело, урод, катись давай к свиньям собачьим!

— А все-таки?

Тогда другой задрал рубаху и обнажил перед ним свежие, кровавые рубцы: следы порки.

Похожий на шляпу с низкой тульей, Форт Ли сидел на макушке Палисад напротив Форта Вашингтон на манхаттанском берегу. Один был назван в честь Чарлза Ли, англичанина, который за внушительную сумму продал свои услуги колониям, был всю жизнь профессиональным солдатом и жил, питая свой дух роскошными виденьями славы; другой — в честь фермера из Виргинии, который волею судьбы возглавил Континентальные войска и с августа только и делал, что терпел одно пораженье за другим. Фермер уже отдал противнику весь Манхаттан, не считая Форта Вашингтон и нескольких сот акров земли вокруг него. Его оттеснили с Манхаттана и едва было вообще не уничтожили как военный фактор в битве под Уайт-Плейнз. Теперь он пытался перегруппировать свои поредевшие силы, наметить план кампании, а главное — принять решение, сдавать или нет Форт Вашингтон.

Генерал Натаниел Грин, молодой красивый квакер, командующий гарнизоном Форта Ли, считал, что два укрепленных пункта, расположенных друг против друга по обе стороны реки Гудзой, можно удерживать сколько потребуется. Он их рассматривал, вполне резонно, как ворота Гудзона, а Гудзон — как ворота колоний.

Однажды в Форте Ли ему доложили, что пришел какой-то человек, который назвался Томом Пейном.

— Пейном? — переспросил Грин. У Грина была небольшая книжка под заголовком «Здравый смысл», заветная, как Библия, немилосердно истрепанная, читаная-перечитаная двадцать раз. — Так давайте его сюда. Пейн, говорите? Привести немедленно.