Чтение онлайн

– Вряд ли, – пожал я плечами. – Я бы запомнил.

– Значит, показалось. Интересное у тебя обвинение.

– Вы бы мне объяснили, товарищ военюрист второго ранга, в чем меня обвиняют. Мне уже самому любопытно. А то попросили пройти, разоружили, руки связали, вон следы на запястьях, закрыли в сарае и потом сюда, к вам привели.

– Ты, сука, акт допроса подписал! – взвился в ярости особист. – Ты подписал признание.

– Что-то я такого не припомню. Никак поддельными делами занимаетесь, а, товарищ младший политрук? Так тут вам не тридцать седьмой, чтобы по оговору сотнями людей под расстрельную статью подводить. Хотя для тех времен вы возрастом не вышли. Брат научил, как дела фабриковать? Сам-то служит или уже шлепнули? Ладно, там по навету, занять место начальства или жилплощадь расширить, писали анонимки и людей пачками расстреливали ни за что. Я-то чем вам не угодил? Меня орденом наградили, а вас нет? Или девушка понравилась, а та мне предпочтение отдает? Или какой трофей, что у меня есть, а вам не подарил, так вас возмутило, что до трибунала дошло? Нет, тогда что?..

– Афанасьев, опять за свое?! – зло прошипел военюрист заметно стушевавшемуся особисту, что злобно поглядывал на меня. – Я тебя предупреждал? Так вот, это дело будет изучать особая комиссия. Слишком много расстрельных приговоров на нашем фронте производится. В штрафбаты мало осужденных уходит. Позже поговорим… Теперь с тобой, капитан…

– Можно изучу? – попросил батальонный комиссар и, забрав мою папку, стал читать ее, пытаясь стряхнуть усталость и сосредоточиться на акте допроса и признании.

– Так вот, о тебе, капитан, – повторил военюрист. – Здоровая наглость – это, конечно, хорошо, однако обвинение на тебе серьезное. Уничтожение немецкого военного госпиталя. Что на это скажешь?

– О как? – усмехнулся я. – А в признании нет, что я младенцами по утрам завтракаю, а каждый вечер мне в постель новую девственницу кладут для утех? Слабо, товарищ младший политрук, слабо. С фантазией у вас не густо. Я надеялся, что ваш полет мысли мне припишет что-то посущественнее.

Однако он сдержался, поиграл скулами и отвернулся, явно строя мысли, как меня наказать. С интересом на него покосившись, военюрист продолжил общение со мной:

– Обвинение, капитан, действительно серьезное. Об этом случае, что произошел меньше суток назад, уже весь фронт наслышан. Найти, кто его уничтожил, не удалось, но там отчетливо видны следы танковых гусениц, причем КВ и «тридцатьчетверок», а в вашем батальоне, несмотря на то, что осталось всего восемь машин, такие танки есть. Тем более именно вы наступали в этом направлении. Ваши танкисты отказались давать показания, но вот ваш заместитель написал признание, что именно вы приказали уничтожить госпиталь.

– И вас ничего не настораживает? Этот зам давно о должности комбата мечтал. Обычный оговор. Воспользовался моментом. Товарищ военюрист, давайте без протокола.

– Хм, – тот переглянулся с другими представителями трибуна и, посоветовавшись с ними, кивнул. – Хорошо.

– То, что я скажу, останется между нами, и, если даже кто-то попытается сообщить, что это я сказал, отвечу, что они больны головой и я такого не говорил. Так вот, немцы наших раненых не жалеют, и стоит отметить, что наши бойцы всегда равняют счет. Немцы наш медсанбат побили, так наши в отместку немецкий. Всегда равняют счет. По тому госпиталю, в чем меня обвиняют, я не помню, мы вообще в другом месте наступали, да и случаев, где немцы недавно наши раненых побили, не припомню. Кстати, мой зам брал пять танков и мой командирский КВ, чтобы выбить из какой-то деревни немцев, уж извините, вылетело из головы название. Вон шишка какая на голове. Возможно, там госпиталь и стоял. В это время я с тремя танками работал по отходящей артиллерии противника.

Ересь я нес страшную, вообще не понимал, где нахожусь, что за часть, кто мои танкисты и что вообще происходит. Ну, кроме того, что я стою перед представителями трибунала. Это не тройка, просто так получилось, что их трое на этом военно-полевом суде. Тут главное – говорить с уверенным видом. А вообще на результаты трибунала мне плевать, все равно сбегу, запрета на это нет. Перейду линию фронта и займусь своими делами, меня вот эти крысиные дела только забавляли. Да, вы не ослышались, я откровенно веселился, попав под суд, и, похоже, военюрист это понял, видимо по глазам, что мне тут все до одного места и мне весело.

Меня отвели в сторону, к воротам, под дождь, к счастью, не выводили, и довольно долго они советовались, причем младший политрук в этом принимал активное участие, тряся какой-то бумажкой. Хм, судя по тому, как тыкал в меня пальцем, он на что-то напирал в моем лице. Почти полчаса я стоял на месте, пытаясь подслушать, но не получалось, шум дождя мешал. Кстати, за воротами, похоже, стояла полевая кухня, дымок доносился и запах приготовленного борща, его ни с чем не спутаешь, еще доносился аромат свежего хлеба. Да так, что, нюхая, я слышал бурчание у себя в животе.

Наконец меня позвали, и тот же военюрист, что был сильно хмурым, стоя зачитал решение военно-полевого суда. Никакого пересмотра дела, похоже, не будет, все уже было решено, еще до того, как меня привели.

– …лишить воинского звания и приговорить гражданина Шестакова, Валентина Егоровича, к высшей мере наказания – расстрелу. Приговор привести в исполнение немедленно.

– Ну, вы и твари, – с усмешкой сообщил я. – Языки не сильно стерли, вылизывая зад этому младшему политруку?

– Конвой, вывести приговоренного! – резко приказал военюрист.

– А вы запомните, ответ всегда бывает, – все же я оставил за собой последнее слово.

Меня вывели из сарая и стали вязать руки. Я заметил, что рядом терся военюрист, и он вдруг сообщил:

– Против члена Военного совета фронта я идти не могу. А тут приказ, дело должно быть громким, мы с ранеными не воюем. Чтобы все это поняли.

– А какая разница, кому задницу лизал, язык-то все равно в дерьме, – спокойно ответил я, а он, резко развернувшись, ушел.

Мне связали руки и повели куда-то в сторону, особист и будет командовать расстрельной командой. Вон, какая рожа довольная. Что интересно, мне пришло сообщение с предложением нового задания. Пока без согласия – не знаю какое. Видимо, вернулись к старой схеме. Похоже, опять подстава. Так что я отказался. Сам поработаю, идите к черту с подставами и наградами. Сработал я чисто, продал в магазин веревки, освободив руки, вырубил обоих конвоиров, те и среагировать не успели, купил наган с глушителем, после чего выстрелил в особиста. Тот судорожно пытался достать оружие из кобуры, он замыкал процессию и видел, что происходит. Конвоиры, получив по голове, осели, а он, схлопотав две пули в живот, упал. Подойдя, я похлопал его по щекам. В сознании был, скрежетал зубами. Наклонившись к его уху, я сказал: