Чтение онлайн

Вечером, накануне запланированного разговора, Константин сказал Нике, что ему захотелось шарлотки, «такой, как тогда, ну ты помнишь…». Он рассчитывал на то, что приготовление шарлотки настроит Нику на благостно-ностальгический лад… Может, и проговаривать всего не понадобится, иногда один страстный поцелуй может заменить тысячу слов.

– Сходи в «Сластену», – посоветовала Ника, не отрываясь от переводимого текста.

В последнее время она начала заниматься переводами договоров и прочей документации для совместных предприятий. Занятие было выгодным (гораздо более выгодным, чем делать переводы для студентов иняза), но крайне ответственным, поскольку одно неверно переведенное слово или предложение могло повлечь за собой большие проблемы.

«Сластеной» называлось кафе в доме напротив. Днем оно работало для всех, а по вечерам здесь собирались бритоголовые амбалы в кожаных куртках или малиновых пиджаках. На двери вывешивалась табличка «Закрыто на спецобслуживание», а рядом выставлялся страж, бдительно наблюдавший за тем, чтобы припаркованным у кафе иномаркам, одна другой круче, не чинилось какого-либо ущерба.

– Разве их шарлотка может сравниться с твоей! – Константин закатил глаза и восхищенно поцокал языком. – Испеки, а? Очень хочется. Помнишь, как ты меня в день нашего знакомства шарлоткой угощала?

– С памятью у меня хорошо, – констатировала жена, продолжая писать черновой вариант перевода. – И я что-то не помню, что в нашем брачном контракте есть пункт о том, что я должна готовить шарлотку по первому требованию. Нашел себе Изауру! [11]

Брачный контракт был занозой, крепко засевшей в душе Константина. «Надо бы нам подписать одну бумажку, чтобы мои шнурки не дергались», сказала Ника, незадолго до свадьбы. Константин тогда пребывал в таком состоянии, что готов был подписать ради Ники все, что угодно, вплоть до согласия на собственную казнь. Помрачение нашло, любовный морок. Контракт предусматривал, что все имущество, приобретенное супругами в браке, а также полученное в дар, является собственностью получателя или приобретателя. Проще говоря – любовь любовью, а табачок врозь. С одной стороны, раз родителям невесты так хочется, то почему бы не подписать? С другой – кем они его считают? Брачным аферистом? Неприятно как-то.

– Это было не требование, а просьба, – уточнил Константин, пытаясь обуздать накатившее раздражение. – Просто захотелось твоей шарлотки. Извини, если обидел, я не хотел.

Перед важным разговором не стоило обострять отношения, тем более что шарлотки уже расхотелось.

– Ты не хочешь, но, тем не менее, постоянно меня обижаешь! – Ника наконец-то соизволила оторваться от бумаг. – Ты меня не уважаешь! Ты меня используешь! Как повара! Как уборщицу! Как прачку! И как проститутку тоже! Я должна тебя обслуживать-обстирывать, раздвигать по первому требованию ноги, а если что-то не так, то ты сразу устраиваешь скандал! Вот как сейчас!

– Я сейчас устроил скандал? – переспросил Константин, обалдев от обрушившихся на него несправедливых обвинений. – По-моему…

– Вот! – взвилась Ника. – Ты всегда хочешь, чтобы все было по-твоему! А на нас с Мариночкой ты х… положил!

Крик разбудил недавно уложенную дочь. Ника взяла ее на руки и начала укачивать, сопровождая процесс комментариями.

– Папочка разбудил Мариночку… Ай, какой нехороший папочка… Он думает только о себе… Не плачь, милая, мамочка рядом… Мамочка не даст тебя в обиду…

«Какой белены она объелась? – обреченно подумал Константин, глядя на криво улыбающуюся жену. – Устроила скандал на ровном месте, навыдумывала черт знает чего, а теперь ребенка против меня настраивает… Разве я кого-то хочу обидеть?».

Надо было что-то возразить, но голос разума советовал соблюдать осторожность, поэтому Константин выбрал самое нейтральное из возможных возражений.

– Мариночка и Марианна – это разные имена, – сказал он, стараясь говорить, как можно мягче. – Марианну можно называть Машенькой или Анечкой…

– Да пошел ты! – грубо огрызнулась жена, прикрываясь дочерью, как щитом. – Достал своим занудством, честное слово! Я не Иванов, а Иванов! Командир козлов-баранов!

Константин действительно не любил, когда в его фамилии неправильно ставили ударение. Отец еще в детстве объяснил, что они – Ивановы. Так правильно, если не веришь, то можешь у Антона Павловича Чехова спросить, у него пьеса есть про нашего однофамильца. Ну и что с того, что все вокруг произносят Иванов? Известно же, что на одного умного десять дураков приходится.

Раньше Ника воспринимала «пунктик» по поводу ударения нормально и никогда не позволяла себе шуток на эту тему. Тем более – таких грубых.

– Камандил казлов-баланов! – повторила дочь и показала Константину язык.

– Я не командир козлов-баранов, – с прежней мягкостью сказал Константин, глядя в окно, за которым открывался типично блоковский пейзаж – ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет. – Я самец богомола. Я оплодотворил самку и теперь можно есть меня поедом, потому что больше я не нужен. Можно и вообще сожрать…

– Что ты несешь?! – злость в голосе Ники сменилась удивлением. – К чему ты клонишь?

– К тому, что мы разводимся! – объявил Константин. – Так для всех будет лучше…

На следующий день к его возвращению Ника испекла шарлотку. Вроде как к приходу родителей, которые явились следом за Константином. Тесть был сильно навеселе, а теща – крепко на взводе. Константин хотел было уйти, но не хотелось портить дочери настроение. Марианночка (а не Мариночка!) непременно огорчилась бы – как же так? Пришли гости, а папа уходит. Дочь любила гостей и застольные посиделки.

Тесть сразу же начал вещать о том, что самое важное в семейной жизни – уметь прощать. Пока он разглагольствовал, теща сверлила Константина недружелюбным взглядом, а когда тесть заткнулся, сказала свое слово – разбить свое счастье легко, а вот склеить обратно невозможно.

– Совершенно верно, Анна Никитична, – подхватил Константин. – Наш горшок уже разбился поэтому развод будет лучшим выходом из сложившейся ситуации.

– Но ты понимаешь, что потеряешь не только Нику, но и Марианночку? – уточнила теща.