Чтение онлайн

Припомнить, кто был такой Буцефал или в котором году прорезался первый зуб у теперешнего председателя Совнаркома, — это все-таки не такая мудреная штука. Есть на это энциклопедические словари и биографические справочники. А вот в течение пяти минут послушать доклад, выяснить причины и наметить практические меры к устранению недовыполнения производственной программы — это куда сложнее. Так же как сложнее проработать колдоговор в срок, необходимый только для того, чтобы выпить стакан чаю, или, чихнув от табачного дыма, успеть начать и закончить доклад о «задачах Союза в деле обороны страны», раньше чем сосед спохватится сказать «будьте здоровы».

Мы горячо приветствуем игру, изобретенную президиумом Союза деревообделочников. И мы надеемся, что, натренировавшись, деревообделочники покажут нам еще большие достижения, то есть еще увеличат в недалеком будущем число вопросов и еще укоротят сроки выступлений для докладчиков. Тогда будет совсем превосходно.

Поднимется с места председатель и объявит: — Заседание считаю открытым. Докладчики имеют по 3 минуты. Выступления в прениях 30 секунд и заключительное слово 1 минута. Вопрос 1-й — доклад тов. Иванова: «Проблема мировой революции и задачи нашего Союза». Так как на повестке дня стоит еще 99 не менее важных вопросов, попрошу ораторов строго придерживаться установленного регламента.

Газета «Волна» (Архангельск),

5 февраля 1929 года

Подмерзший песчаный берег был тверд и ровен, как асфальтовая мостовая. Море было спокойно, когда мы поехали осматривать сегодняшний улов. Нас было трое: четырнадцатилетний паренек-рыбак, его мать, крепкая сухощавая старуха в высоких сапогах из тюленьей кожи, и я. Мы плыли вдоль берега, когда из какой-то рыбацкой избушки вышел человек и что-то закричал нам вдогонку. Я не расслышал, но старуха поняла его. Она сердито рванула веслами и крикнула на берег:

— Будет тебе! Что, на мне креста нету? Сказала — сделаю. Как раз после Михайлова дня кончу. Сколько раз тебе говорила, что после Михайлова!

Человек на берегу махнул рукой и отошел.

— Что он спрашивал? — заинтересовался я.

— Работу спрашивал, — ответила она. — Сети наказывал скорей плести. Лодка-то эта его. У него их шесть штук, а у меня своей нету. Вот, значит, он дал одну лодку мне, другую еще кому-нибудь, а мы должны на него сети плести.

— А зачем ему столько сетей? Ведь у вас угодья идут по жеребьевке. Ему больше других не дадим.

— А на что ему больше, — ответила старуха, — ему больше и не надо. Он отдаст сети в пай одному, другому да третьему. Сам на своем угодье промышляет, а с чужих ему тоже доля идет.

— Артелей у вас нет?

— Нет. Какие тут артели? Вот в Кузомени, говорят, есть артель, да и из той что-то бегут. У нас если артель созвать, то нам вовсе беда будет.

Это неожиданное заключение удивило меня, и я спросил:

— Кому будет беда и от кого?

— А в том беда, что народ у нас, который победнее, ну хоть вроде меня, темный и малограмотный. Если, скажем, мы по две — по три семьи работаем, то тут все дела как на песке видны. А в большой артели они тебе так голову запутают, что и концов не найдешь.

— Кто — они?

— А они, верховоды-то наши. Ну, промышленники, которые покрупнее.

Возле поселка Тетрино, возле Чаваньги и Кузомени вдоль по берегу крепко засело кулачье.

Угодья распределяются жеребьевкой, но выходит как-то так, что все лучшие места бывают захвачены зажиточными рыбаками.

Цена за рыболовные участки разная, в зависимости от места. Если даже по жеребьевке бедняку достанется хороший участок, то у него может не хватить денег внести свой пай, а кулак всегда вносит без задержки или в крайнем случае одолжает денег тому же бедняку, входит в пай, и получается так, что он становится фактически владельцем участка.

Как-то я разговаривал с председателем сельсовета и спросил его: не думает ли он поставить вопрос об организации рыбацкой артели.

— Нет, не думаю, — откровенно сознался он. — У нас с артелью вряд ли что выйдет, у нас народ-то такой несогласный.

— Как так — несогласный?

— А оттого несогласный, что разный у нас народ. У одного — побольше, у другого — поменьше. Ежели, скажем, у нашего Василия четыре лодки да несколько тоней, а у Егора одна, да и то худая, какая же тут может быть артель?

— Так ведь ваш Василий кулак. Не про него и речь идет. А отчего бы бедноте не сорганизоваться?

Председатель усмехнулся:

— Пожалуй, сорганизовывайся. А толку-то что? Снастей нет, лодок нет, бахил нет. Ну что же, сорганизуются да и будут с песнями по берегу ходить, а в воду-то лезть не с чем.

— А кооперация не кредитует?

— Раньше кредитовала, а нынче нет. Кулака нынче кредитовать не велено, а бедноте кредит не под силу. Не на что ее кредитовать, когда она и так вся на чужом работает.

В Тетрине и в Чаваньге все кулачество кооперировано.

Пай для всех одинаков. Одинаков и для бедняка и для кулака. Есть хозяйства, которые за весь сезон улавливают семги рублей на 100–150. А есть и такие, улов которых оценивается в 400–500 рублей; это только со своего участка, не считая побочных доходов, как, например, сдача лодок, снастей внаем или продажа оленей.

Когда я спросил, почему промысловая кооперация смешивает в одну кучу бедняка и кулака, то мне так прямо и ответили:

— Кулак платит такие же советские деньги. Это дело сельсовета, а не кооперации — ликвидировать кулаков. Кооперация не может вмешиваться не в свои дела. Вот если бы мы делали какое-нибудь преимущество кулаку, тогда другое дело. А у нас преимущества ему нет никакого. У нас на этот счет строго.

Мне случилось заночевать в рыбацкой избушке. Избушка была старая, низенькая и закопченная. Возле нее стоял черный покосившийся крест, поставленный еще стариками на «рыбацкую удачу». Алексей Иваныч, хозяин избушки, за кружкой припахивающего дымом чая рассказывал мне так: