Чтение онлайн

– Как бы то ни было, за этот сахар заплатил я.

Барон отреагировал недовольной гримасой.

– А вот грубить, право, всё же не стоит.

– Вы считаете меня идиотом, барон? Помнится, вы говорили, что вам нужны деньги, чтобы построить завод резиновых изделий - вроде того, который вы потеряли несколько лет назад. Я поверил вам и ссудил огромную сумму, которую вы у меня попросили. И что же я обнаружил спустя два года? Я узнал, что никакого завода нет и в помине, а деньги вложены в ценные бумаги, к которым только вы имеете доступ.

– Это надежное капиталовложение, Танненбаум.

– Может, и так. Но я не доверяю его владельцу. Уже не в первый раз вы ставите состояние семьи на выигрышную комбинацию за карточным столом.

Отто изобразил на лице оскорбленное выражение, хотя ничего такого не чувствовал. В последнее время его снова охватила лихорадка игрока, и он проводил бессонные ночи, глядя на кожаную папку, содержащую те бумаги, в которые он вложил деньги Танненбаума. Все бумаги имели пункт о немедленном выкупе, так что он мог превратить их в банкноты меньше чем за час, всего лишь поставив свою подпись и выплатив приличную пеню. Он не обманывался: барон прекрасно знал, зачем включил это условие. Знал, на какой риск идет. Каждый раз перед сном он пил всё больше, а на прошлой неделе снова вернулся за карточный стол.

Не в мюнхенское казино, он не такой идиот. Он скрылся под самой скромной одеждой, какую смог найти, и отправился в трущобы Альтштадта [8] . В притон с опилками на полу и размалеванными шлюхами, на чьих лицах было больше краски, чем на всех полотнах Старой Пинакотеки [9] . Он заказал корн и сел играть за столом, где ставки не превышали двух марок. В его кармане было пятьсот - максимум, который он разрешил себе потерять.

Случилось самое худшее из того, что могло произойти: он выиграл.

Даже с этими засаленными картами, которые прилипали друг к другу, как новобрачные в медовый месяц, даже несмотря на опьянение, вызванное заказанным пойлом и дымом, от которого щипало в глазах, даже несмотря на мерзкий запах, наполнявший этот подвал. Он всё равно выиграл. Не слишком много, как раз достаточно, чтобы выйти из притона, не получив ножом в живот. Но он выиграл, и теперь жало азарта впивалось в него всё чаще.

– Боюсь, что вам придется довериться моим суждениям относительно этих денег, Танненбаум.

В ответ промышленник лишь скептически рассмеялся.

– Как я вижу, вы решили оставить меня и без денег, и без свадьбы. Хотя я всегда могу раньше времени потребовать оплату подписанных вами векселей, барон.

Отто сглотнул. Он не мог позволить, чтобы у него забрали папку, хранящуюся в ящике стола. И не только потому, что дивидендами от этих бумаг он понемногу покрывал свои долги.

Нет.

Только лаская эту папку и воображая, что сможет сделать с деньгами, он был в состоянии пережить все эти длинные ночи.

– Как я вам уже сказал, не стоит грубить. Я обещал вам брачный союз между нашими семьями, и вы его получите. Разыщите невесту, и мой сын будет ждать ее у алтаря.

В течение трех дней Юрген не желал разговаривать с матерью.

Когда на прошлой неделе его выписали из больницы, барон услышал историю - весьма однобокую - о том, как Юрген лишился глаза. Увечье сына стало для него тяжким ударом (даже более тяжким, чем когда Эдуард вернулся с войны калекой - как тупо подумалось Юргену). Тем не менее, он наотрез отказался обращаться в полицию, как ни возмущались по этому поводу Юрген и его мать.

– Но мы не должны забывать, что именно они явились туда с ножом, - стоял на своем Отто.

Юрген, тем не менее, знал, что отец лжет, и что на самом деле причины здесь куда более серьезные. Он пытался расспросить об этом Брунхильду, но она вновь и вновь уклонялась от ответа, подтверждая тем самым его подозрения, что здесь дело нечисто. Тогда Юрген заперся у себя в комнате и погрузился в глухое молчание, полагая, видимо, что мать долго не выдержит и уступит.

Однако Брунхильда хоть и страдала, но не сдавалась.

Вместо того, чтобы скандалить с сыном, она принялась заваливать его подарками, сладостями и любимыми деликатесами. Их было столько, что в конце концов даже Юрген, уж на что избалованный, испорченный и привыкший считать себя центром Вселенной, начал задыхаться от такого внимания и готов был бежать из особняка куда глаза глядят.

Поэтому, когда его навестил Крон и предложил, как всегда, сходить вместе на какой-то митинг, Юрген дал совершенно неожиданный ответ.

– Пошли, - сказал он, хватая пальто.

Крон, который уже несколько лет безуспешно пытался заинтересовать Юргена политикой - сам он состоял сразу в нескольких националистических партиях - пришел в восторг от такого решения своего друга.

– Не сомневаюсь, что это поможет тебе развеяться, - сказал он, всё еще немного смущенный тем, что произошло в сарае неделю назад, когда они всемером не смогли справиться с одним задохликом.

Юрген не питал слишком больших надежд. Он принимал болеутоляющие, и пока они ехали на трамвае в центр города, нервно теребил широкую повязку, которую носил уже несколько дней.

"А потом всю оставшуюся жизнь придется носить накладку на глазу по вине этой жалкой свиньи Пауля", - думал он, почувствовав прилив жалости к самому себе.

Вдобавок тот еще и испарился. Двое приятелей Юргена караулили у сарая и обнаружили, что Пауль больше там не работает. Юрген сомневался, что в ближайшее время им удастся его найти, и это жгло ему нутро.

Охваченный жалостью к самому себе и ненавистью, по дороге в "Хофбройхаус" [10] сын барона едва слушал Крона.