Чтение онлайн

БД шлепнул приятеля по спине и проговорил ему прямо в ухо: "Препоясав чресла ума вашего, трезвясь, возложите совершенную надежду на благодать, подаваемую вам...".

Их знакомство состоялось двадцать лет назад в одном из коридоров Московского института искусственных органов. Толстый молодой человек, похожий на босяка с Рогожской заставы, что по пьяному делу заглянул в Третьяковскую Галлерею, с коротким шелковым галстуком в желто-розовых разводах, в туго натянутом на животе кургузом пиджаке и стоптанных сандалях, стоял в кругу сотрудников института и, громко матерясь, рассказывал на плохом русском языке старый анекдот про пациента, у которого член не стоял... Воспитанная институтская публика вежливо смеялась. А тридцатилетний БД, похожий на худого высокого подростка, ошивался возле директорского кабинета, поджидая Учителя. Учитель опаздывал, и БД изнывал.

– А кто этот рыжий пижонебенамать?!
– Услышал БД громкий голос рогожского босяка.

– Его зовут Борис... Он приехал из Тбилиси показать технику трансплантации сердечно-легочного комплекса... Директор цацкается с ним пока, - ловил БД обрывки разговора.

– Ты чего это, рыжийхуйвыдрыгиваешься и не подходишь?
– Направился к нему босяк.
– Брезгуешь, что ли? Счас схлопочешь у меня поебальнику!

БД ошалел от невиданного хамства и понимая, что единственно правильной была бы еще большая ответная грубость, выдавил из себя, стараясь не заикаться и говорить с американским акцентом:

– Let me say without hesitation that I accept this great honour. I accept it with pride and gratitude and a full heart. Most of all I think for the confidence you express in me. Today, I think you in words. After today, I hope translate my appreciation into deeds and conduct.

Кузьма поначалу тоже опешил. Однако, в отличие от БД, быстро пришел в себя и, обняв его за плечи, мирно заявил:

– Поехали ко мне, Рыжий, выпьем! Отвезу потом в аэропорт.

По реакции институтской публики БД понял, что это высшее проявление Кузиного расположения и не стал кочевряжиться.

– Ты чего пьешь?
– спросил босяк, заранее зная ответ и, подходя к своей довольно прилично выглядевшей "Победе", добавил:

– Главное - отъехать от тротуара, чтобы влиться в поток машин. Потом я могу ехать с закрытыми глазами: Москва для меня, что для тебя собственный сральник, даже если ты поставил туда умывальник и бидэ.

– Ты, Рыжий, будешь пить и есть в прицепе, - напомнил Кузьма. Он неуверенно уселся на водительское место и принялся искать ключом замок зажигания, матерясь и отталкивая услужливые руки аспирантов.

– Я с мальчыкам еду тааксы, - обращаясь в никуда сказала Даррел, заедая водку куском Кузиного пирога.
– Боюс, Кузма Константыновыч очэн усугубыл ночью, прэдвкушая встрэчу с тобой, дорогуша, - продолжала она, ударяя по первым слогам. Даррел прекрасно усвоила терминологию БД и при случае любила попользоваться ей, украшая монологи приятным латышским акцентом.

– Не ссы в бредень, подруга!
– Рубил правду-матку обидчивый Кузьма. Ты что? В первый раз сваливаешь в мою пьяную тачку. Тут тебе не Латвия и не Грузия. Это Москва. Тут все умеют давать наркоз не хуже тебя... Даже лошадям, - вещал Кузьма, стараясь ущипнуть ее за попку.

– Хочешь, садись сама и рули, хоть до Риги. Мы с Рыжим поедем поездом, через неделю. Ему надо постоять под душем несколько дней, чтобы смыть позор грузинской независимости... Этери умерла и унесла часть его с собой. То, чем ты теперь владеешь, лишь малая толика БД, - бубнил пьяный Кузя, неизвестно за что сводя счеты с Даррел.

БД уселся на переднее сиденье рядом с Кузей и сделал большой глоток прямо из бутылки. Впервые за много месяцев он, наконец, расслабился, предоставив себя и семью заботам друга, всегда пьяного и доброго. БД знал, что профессор Кузя будет делать все, что надо, и больше, чем надо, чтобы он, Даррел и мальчики за несколько дней, проведенных в Москве, пришли в себя после ужасов тбилисской жизни.

Кузьма несколько раз за последнее время прилетал в Тбилиси, уговаривая БД плюнуть и пожить в его московской квартире или на даче. Он был в то утро в хашной, когда парни из охраны Гамсахурдии стреляли в БД, а попали в Пола. Он видел стрельбу среди белого дня, танки на улицах, разрушенный проспект Руставели, жуткий бандитизм, атаку на Телецентр с вертолетов возле дома БД, сгоревший институт хирургии с бесцельно бродящими по пепелищу сотрудниками Лаборатории.

Самым худшим для меня во всей этой истории с трагически нарождавшейся независимостью Грузии, стало демонстративно оскорбительное поведение Лабораторной публики, которая еще недавно с восторгом глядела мне в рот и для которой я сделал так много не только в качестве научного руководителя, но как один из них, может быть, самый лучший, в чем я никогда не сомневался, как образец для подражания. Я все позволял им: отстаивать собственные взгляды, спорить, самостоятельно оперировать даже тогда, когда этого не следовало делать, отвергая чинопочитание и не делая разницы между собой, лаборантом и доктором наук. Только так, считал я, можно получить творчески мыслящие личности, свободные и независимые, слегка анархичные, как музыканты, играющие jam session. А теперь они стремились выдавить меня из Лаборатории, а если не получится - изгнать с позором, придумав для этого подходящий повод.

– Неужели все повторяется, - сокрушался я, - и мне опять предстоит скитаться, точно Вечному Жиду? То, что должно произойти здесь со мной парафраз свердловской истории, когда под давлением двух пожилых доцентш, правящих кафедрой, я оставил хирургическую клинику, потому что молодой и очень зеленый врач не должен оперировать лучше и быстрее "старших товарищей", принимать решения, которые принимает заведующий кафедрой, и вести себя независимо...

Как всякий интеллигент-космополит я не понимал мучительных и совершенно бессмысленных телодвижений, совершаемых властями, моими сотрудниками, толпами молодых людей, и пожилыми женщинами в черном, намертво блокировавшими проспект Руставели в Тбилиси.

Неврастеник Гамсахурдия, еще недавно публично каявшийся в "ящике" в своих диссидентских грехах, стал президентом, превратив Грузию в течение нескольких недель в лемовский "Солярис". Он часами выкрикивал на многотысячных митингах всякий вздор про чистоту грузинской расы, про необходимость блокады автомобильных и железных дорог, про революционную нетерпимость, про новое светлое будущее и про смертельного врага по имени Старший Брат.

Я пытался делать вид, что все это меня не касается.

– Л-лаборатория должна продолжать заниматься искусственным сердцем и консервацией органов, а лабораторная публика исполнять свои обязанности, мрачно излагал я, давно перестав улыбаться. Но лаборатория не слышала и таскалась на митинги. Работа теряла смысл. Я пытался шутить, но это раздражало их еще больше. Они страстно желали моего отъезда. Им нужен был другой герой... Я знал автора этой идеи, но не хотел верить...

Однажды институт заговорил по-грузински. Директор, интеллигентный человек, которого я называл Царем, продолжатель старинного рода хирургов и священников - в его доме в толстом стеклянном окладе хранилась национальная святыня грузин: знамя времен царицы Тамары, - стал никому не нужен. Нового директора выбирали шумно, долго и, как всем казалось, очень демократично, потому что выбирали в первый раз. Лозунгом предвыборной компании главного претендента было сомнительное заявление: "Не буду никому мешать". Однако главным фактором будущей победы считались циркулировавшие по институту слухи о его возможном родстве с Гамсахурдией.