Чтение онлайн

Фэд грозно нахмурился, кашлянул пару раз и возразил:

– Геноссе, вы зря так. Так нельзя. Так мы со злом останемся навечно. Добро со всей решимостью, невзирая на слюни и сопли слабаков, должно давить эту гадость, давить безжалостно твёрдой рукой, давить до конца, до самого, самого конца.

– И что же, голубчик, вы считаете, что победите? – с иронической улыбочкой спросил Вил.

– Да, – уверенно ответил Фэд и, немного подумав, добавил: – Конечно, если всем миром навалимся, то есть передовым его отрядом.

– Вот именно, батенька, передовым, а то, знаете ли, если всех брать, то шатающиеся, неуверенные и прочие болтающие о благе, о добре всё дело загубят. Они, как говаривали раньше, ренегатами станут и всякими оппортунистами. А это, знаете ли, голубчик, сплошным пораженчеством попахивает. А сколько примазавшихся к главному делу обнаружится и сочувствующих! С ними нам, конечно, чуток можно прошагать, но недолго, не весь путь. Иначе заболотят ясное дело, мысли размягчат, а там, глядишь, правильное добро переродится в чёрт-те что. – Облысевший запнулся, взглянул на собеседника и, убедившись, что тот его внимательно слушает, привстал и громко произнёс: – Товарищи, вперёд к победе, к великому будущему всех стран и народов. Всех угнетённых и… – Он остановился, огляделся по сторонам и, заметив, что рядом находится только один человек, тихонько закончил фразу следующими словами: – Всех, кому это настоящее не нравится. – Затем уселся в кресло и куда-то в сторону прошептал: – Мало нас осталось. Огорчительно мало.

Свежий ветерок потянул от воды. Чувствовалось, что скоро он окрепнет и упругие струи прохладного воздуха оближут весь берег, поднимутся в горы и весь океан придёт в волнение. Длинные, медленные волны накатятся на песок, и ритмичный гул заполнит весь берег, веранду и весь этот райский уголок с его немногочисленными обитателями, случайно появившимися здесь и случайно, в конце концов, исчезнувшими, как обычно здесь бывало до них и, наверное, будет долго-долго после.

Фэд молча повернулся лицом к ветру и затаился, вероятно, наслаждаясь прохладными струями воздуха, которые пока что ещё довольно ласково касались его угрюмого лица, обтекали его чуть острый нос и слегка теребили редкие волосы бородёнки. Он о чём-то думал – может быть, о борьбе добра и зла, а может, об этой большой, громадной воде, которой до их беседы с облысевшим мало было дела. Океану вообще мало было дела до этого райского уголка. Он мог давно бы разрушить большой волной это место со всеми строениями и прочим барахлом, но хитрые люди соорудили высокую террасу, до которой большие волны докатывались очень редко, и океану, пожалуй, было лень тратиться на ликвидацию неестественного сооружения, и он до поры до времени только грозно, в самую сильную бурю, накатывал волну до самой веранды.

Сейчас волна набегала на песок и едва добиралась до чёрных камней, лежащих у подножья бетонного барьера. Собеседники пристально вглядывались в горизонт, как будто ожидали появления там чего-то новенького, хоть какого-нибудь корабля, а лучше парусника, но горизонт был, как всегда, пуст. Обслуга объяснила им, что здесь нет морских трасс, а случайные суда забредают сюда довольно редко. Место здесь тихое и весьма приятное для отдыха солидных людей. Погоды обычно здесь стоят отменные, и все, кто бы ни был, здесь довольны местной обстановкой.

Фэд вспоминал своё детство. Много чего там было, и было что вспомнить, но сейчас ему показалось: как мало осталось в памяти приятных дней и событий! Помнился яркий солнечный день – праздник. Праздник, но не для всех, точнее не государственный, а религиозный. Многие его, как говорится, отмечали, но как-то не принято было это афишировать. Считалось, что этого делать не стоит, – мало ли что может выйти. Может карьера не сложиться, или вообще запишут в злостные мракобесы, тогда и выбраться оттуда, из злостных, трудно будет. А мальчик худенький, самый младший в семье, одетый во всё чистое, стоял и любовался красивым днём, приветливыми лицами соседей, а главное – прекрасной погодой, наступившей внезапно после слякотной и зябкой весны. Ему это так нравилось, что хотелось сделать что-нибудь хорошее, да так, чтобы все узнали, что он хороший мальчик, а не тот, который плохо учится и почти по всем предметам имеет слабые знания. Он не любил учиться, ему нравилось ходить в церковь – там ему было нескучно и ему казалось, что он может стать служителем в церкви. А если служить Богу, то зачем ему эти такие нудные уроки?

Он стоял, смотрел на свежую зелень, только что раскрасившую бывшие совсем недавно голыми ветки деревьев и кустов, и размышлял:

«Надо, чтобы все верили, – не должно быть неверящих. Тогда будет много добра и почти не будет зла. Но до этого ещё далеко».

Эта, казалось, простая мысль ему понравилась. Ему сразу захотелось обратить кого-нибудь в свою веру. Он огляделся по сторонам и, заметив группку мальчишек, его сверстников, решительно двинулся к ним. Пацаны были серьёзно заняты игрой в бабки. Игра уже длилась относительно долго, и в самый решительный момент он, подойдя вплотную к играющим, громко заявил:

– Всем надо верить в Бога. Ходить в церковь и молиться. Вы верите?

Играющие недружелюбно посмотрели на него и, отвернувшись, занялись своим делом.

– Ага! – громко произнёс он. – Не желаете разговаривать – Он вас накажет!

Ответа от игроков не последовало, и только после третьего требования верить в Бога самый крепкий из мальчишек разогнулся и грубо толкнул агитатора. Потом, когда он не проникся, чем может закончиться его агитация, его побили, и дома пришлось оправдываться, почему он испачкал светлую рубашку и кафтанчик. Родители его были не очень набожными людьми и совсем не понимали старания своего мальчика бывать чаще в церкви, чем на уроках, но в большой семье забот было много и мальчик был предоставлен сам себе. Ему часто доставалось от сверстников за его желание сделать всех религиозными. Некоторые его сторонились, другие воспринимали его как назойливую муху, с которой можно существовать, но недолго, не всегда. Такое состояние мальчика продолжалось недолго – уже лет в пятнадцать он, случайно оказавшись среди повзрослевших ребят, воинственно настроенных против всего религиозного и считающих, что религия закрепощает человека, сразу же без раздумий изменился. Изменился настолько кардинально, что через пару лет оказался на заметке у некоторых органов, следящих за сохранением общепринятых норм и традиций. Теперь он точно знал, за что и как надо бороться, чтобы освободить угнетённые массы от оков религиозности и прочей государственной насильственной чепухи.

А сейчас он, уже почти старик, сидел в уютном кресле и смотрел, как слегка раскачивается океан. Он помнил тот день, когда праздничное настроение так захватило его, что ему хотелось петь церковные гимны, хотелось поделиться с кем-то своей радостью от бытия, от чувства сопричастности с чем-то большим, которое вот-вот захватит всё вокруг в свой громадный круг и унесёт в вышину, где всем должно быть хорошо и покойно. И, конечно, радостно оттого, что они все вместе и все понимают друг друга, даже ничего не говоря, а лишь просто смотрят в глаза и только по искреннему, доброму взгляду сразу становится ясно: здесь твой друг, единомышленник, здесь тебя не обидят, а главное, будут слушать и понимать.

– Да-а… – саркастически выдохнул он, вспомнив, как долговязый толкнул его, а затем и побил.

Он взглянул на облысевшего. Тот прищурившись смотрел на горизонт, и Фэду показалось, что облысевший с чуть приоткрытыми глазами просто дремлет в кресле, просто утомился от разговора о диалектике.

«Слабак, – подумал Фэд. – Рассуждает революционно, а как до дела – так опять одна болтовня».

Облысевший неожиданно пошевелил рукой, словно хотел показать что-то там, на горизонте, и громко произнёс:

– Огорчительно мало. Вы согласны со мной, голубчик?

Фэд удивлённо перевёл взгляд на вопрошавшего и, ничего толком не придумав, ответил вопросом на вопрос:

– Мало для чего? О чём вы, партайгеноссе?

– О деле, батенька, о деле. Безделица – так вот она. Сидим, наслаждаемся, а дело, понимаете ли, требует движения, а движение это – борьба.

Вил повернулся лицом к собеседнику и, ехидно улыбнувшись, спросил:

– Вот вы, кажется, наслаждаетесь нынешним бытиём. Вам оно, похоже, нравится. Я, простите, наблюдал. Заметил, как мечталось вам, будто и не здесь вы были, а где-то в заоблачной выси. Мечтаете о прошлом. Нынешнее вам пригодилось всего лишь для мечты. Никакой борьбы не осталось, кроме как поесть, попить и на воду посмотреть. Я понимаю: действовать не желается. Зачем? Вдруг не победишь, проиграешь, стыдно будет, а то и здоровье потеряешь. Зачем? К чему эта борьба?