Чтение онлайн

— Медсестры этого не делали, — повторяет она с сомнением.

— Вот именно. Запишите большими буквами. И положите записку ему на стол.

Долгая-долгая пауза. Наконец женщина говорит:

— Еще раз ваше имя, пожалуйста.

— Лара Лингтон. Он знает, кто это.

— Не сомневаюсь. Как я уже сказала, мисс Лингтон, я уверена, что инспектор обязательно с вами свяжется.

Я отсоединяюсь и бреду к станции. Кажется, удалось исправить допущенную ошибку. Но далось мне это дорого.

Два часа спустя я чувствую себя еще хуже. Просто отвратительно.

Мое мнение о жителях страны изменилось самым радикальным образом. Чего, казалось бы, проще — звонишь человеку и спрашиваешь: вы не покупали ожерелье? Но это так только кажется.

Я вполне созрела, чтобы написать трактат о человеческой низости под названием «Ни за что не помогу ближнему!». Для начала каждый хочет узнать, откуда у вас его телефонный номер. Потом, услышав слово «лотерея», спрашивает о выигрыше и, не дослушав ответ, кричит домочадцам: «Эй, мы выиграли в лотерею!» А когда вы сообщаете, что выигрыша не будет, обижается.

Ваши расспросы о совершенных на благотворительной лотерее покупках кажутся всем очень подозрительными. Они решают, что вы пытаетесь что-то им впарить или выведать номер их кредитной карты при помощи телепатии. Когда я звонила по третьему номеру, то услышала, как какой-то мужчина говорит моей собеседнице: «Меня предупреждали о таком. Тебе звонят и долго-долго разговаривают. Это интернет-разводка. Положи трубку, Тина».

«Как это может быть интернет-разводкой? — чуть не заорала я. — Мы же не в Интернете!»

Желание помочь выразила только одна женщина, Эйлин Робертс, но лучше бы она этого не делала. Целых десять минут она подробно описывала свои покупки, причитала «какая жалость» и интересовалась, не хочу ли я изготовить новое ожерелье из продающихся в Бромли бусин.

А-а-а!

Я потираю саднящее ухо и считаю обработанные номера. Двадцать три. Осталось еще сорок четыре. Это была идиотская идея. Мне никогда не найти дурацкое ожерелье. Потягиваюсь, складываю листок и прячу его в сумку. С остальными поговорю завтра. Может быть.

Иду на кухню, наливаю бокал вина, сую в духовку лазанью и тут слышу знакомый голос:

— Ты нашла ожерелье?

От неожиданности я стукаюсь головой о дверцу духовки. Сэди, собственной персоной, сидит на подоконнике открытого окна.

— Предупреждай меня заранее о своем появлении! — ору я. — И вообще, где тебя носило? С какой стати ты меня бросила?

— В том месте пахнет смертью. Там полным-полно стариков. Мне надо было скрыться.

Сэди старается держаться непринужденно, но возвращение в дом престарелых явно вывело ее из равновесия.

— Тебе ли бояться стариков? — пробую пошутить я. — Ты же была самой старой среди них. Посмотри на себя! — Я достаю из кармана пиджака ее фотографию.

Сэди едва заметно хмурится и бросает на фотографию короткий презрительный взгляд.

— Это не я.

— Ты! Мне дала снимок медсестра из дома престарелых. И сказала, что эту фотографию сделали в твой сто пятый день рождения. Ты должна гордиться: ведь тебе прислала телеграмму сама королева.

— И все-таки это не я. Если хочешь знать, какая я, то вот такая, — она раскидывает руки, — двадцатилетняя девушка. И такой оставалась всю жизнь. А внешнее — лишь оболочка.

— Все равно, можно было предупредить, прежде чем исчезать.

— Так ты забрала ожерелье? — Лицо Сэди озаряется надеждой, и я морщусь.

— Прости. Они отдали мне коробку с твоими вещами, но ожерелья со стрекозой там не оказалось. Никто не знает, куда оно делось. Мне очень жаль, Сэди.

Я готова к истерике, к пронзительному визгу… Но ничего подобного не происходит. Она только моргает, как будто кто-то резко включил свет.

— Но надо верить в лучшее, — добавляю я. — Вот обзваниваю участников благотворительной распродажи и спрашиваю, не купил ли кто его. Провисела на телефоне всю вторую половину дня. Между прочим, работа не из легких.

Я ожидаю от Сэди хоть какой-то благодарности. Сдержанной, но прочувствованной речи о том, какая я замечательная и как она ценит мои старания. Но она только нетерпеливо вздыхает и растворяется в стене.

— Пожалуйста, — шепчу я ей вслед.

Но стоит мне расположиться перед телевизором в гостиной, как она появляется снова. И выглядит при этом очень обрадованной.

— Ты живешь с очень странными людьми! Там, наверху, мужик лежит на машине и хрюкает.

— Что? Сэди, ты не имеешь права шпионить за моими соседями.

— Что значит «Шевели трофеем?» [8] — спрашивает она, игнорируя мои протесты. — Я слышала, как девица по радио поет, что нужно шевелить трофеем. Ерунда какая-то.

— Это значит… танцуй. Расслабься.

— Но при чем тут какие-то трофеи? — недоумевает она. — И зачем ими нужно шевелить?

— Это не трофеи. Это значит… — я вскакиваю и начиная похлопывать себя по заднице, — танцуй вот так.

Сэди заходится от хохота.

— У тебя конвульсии? Разве это похоже на танцы?!

— Теперь так танцуют, — гордо заявляю я и плюхаюсь обратно на диван.

Ненавижу, когда кто-то сомневается в моих танцевальных способностях. Отхлебывая вино, наблюдаю за Сэди. А она с изумлением пялится в телевизор, где идут «Жители Ист-Энда».

— Что это?

— Сериал.

— Почему они такие злые?

— Понятия не имею. Они всегда такие.

Поверить не могу, что я обсуждаю «Жителей Ист-Энда» и поп-песенки с моей двоюродной бабушкой. Наверное, нам нужно поговорить о чем-нибудь более важном?