Чтение онлайн

Когда к вечеру дверь открылась и в палату вошла Есения, в её глазах не было жалости. Она подошла к кровати дочери, холодно осмотрела её взглядом и, не меняя тона, заговорила:

— Ну что, довольна? Разрушила всё, к чему мы шли. Все планы, все мечты — коту под хвост.

Ульяна сжала пальцы в кулаки, но слов не находила.

— Не будь тряпкой, — резко бросила мать. — Хотя бы не валяйся тут, как жертва. У меня дела, нужно поддержать Ромочку. Ему сейчас тяжело, он страдает из-за твоего падения.

И Есения ушла, оставив за собой только запах дорогих духов и тяжёлую тишину. Ульяна осталась одна. Лежала на жёсткой койке, уставившись в потолок, и чувствовала, будто внутри пусто. Будто жизнь рухнула, и поднимать её больше некому.

Ульяна вздрогнула, словно от резкого толчка, и вынырнула из вязкого, тяжелого воспоминания. Сердце еще несколько секунд билось в том же рваном ритме, что и тогда, в палате, а в груди стоял ком. В этот момент в дверь позвонили.

Звонок был настойчивым, требовательным, будто тот, кто стоял за дверью, имел право вламываться в её жизнь в любой момент. Ульяна поднялась, машинально пригладила волосы и пошла открывать.

Щёлкнул замок — и улыбка, уже готовая отразить вежливое «здравствуйте», спала с лица. На пороге стояла мать.

— Ты что так долго? — без приветствия, резким тоном сказала Есения, и, не дожидаясь приглашения, вошла в квартиру ураганом. На каблуках, с сумкой, с надменным выражением лица, которое Ульяна знала слишком хорошо.

Мать прошлась по коридору, будто хозяйка, оглядела всё вокруг и, не дав дочери и слова сказать, выдала:

— Нам нужно поговорить. Я требую, чтобы ты помогла брату. У Ромочки впереди Олимпиада, и он должен туда попасть. Я не собираюсь смотреть, как мои дети разбазаривают свои шансы.

Слова обрушивались на Ульяну, как тяжелые камни. Она стояла напротив матери, сжав руки в кулаки, и чувствовала, как в груди расползается всё то же глухое опустошение, точно такое же, как тогда, в больнице. Боль, которая не стихает с годами, а только глубже врастает в душу.

Она смотрела на Есению и думала: кому-то везёт. Кому-то достаются родители, которые любят, защищают, заботятся. А кому-то… кому-то не везёт.

В этом мгновении ей казалось, что между ними лежит пропасть, и никакими усилиями её не перепрыгнуть.

В коридоре раздался насмешливый, чуть растянутый голос Демида:

— Кто-то тут, похоже, пытается мне помешать.

Есения резко обернулась, взглядом впиваясь в него, будто кинжалом. В её лице читалось раздражение, возмущение и почти оскорблённое удивление от того, что в её монолог кто-то посмел вмешаться.

— Это ты во всём виноват! — бросила она резко, словно выстрелив. — Из-за тебя она совсем от рук отбилась!

Демид даже бровью не повёл. Его губы тронула едва заметная усмешка, будто он слышал это уже сотни раз и все такие упрёки отскакивали от него, как горох от стены. Он стоял уверенно, спокойно, не обращая внимания на бурю, которую несла с собой Есения.

— Замечательно, — хмыкнул он, отводя глаза в сторону, как будто разговор был не более чем мелким шумом.

Есения недовольно поджала губы, вскинула подбородок и, громко цокая каблуками, почти гневно вылетела за дверь. Дверь хлопнула так, что по квартире прошла лёгкая дрожь.

Повисла тишина. Демид обернулся к Ульяне. Его взгляд был внимательным, но мягким — совсем не тем, каким он смотрел на её мать. Он заметил на полу аккуратно стоящую спортивную сумку, и уголки губ дрогнули.

— Готова, — тихо, но уверенно сказал он. — Тогда можем ехать.

Ульяна поймала его взгляд и ощутила, как внутри всё сжалось и развернулось одновременно. Да, она готова. И не только к катку.

Ульяна наклонилась, ловко затягивая шнурки на коньках, и уголки её губ дрогнули в легкой улыбке. Она подняла голову, окинула пустой каток внимательным взглядом и тихо сказала, в её голосе звучало искреннее удивление:

— Очень странно, что никого больше нет… Обычно здесь всегда многолюдно.

Демид стоял чуть в стороне, высокий, уверенный, будто хозяин этого пространства. Его губы тронула хищная улыбка, в которой чувствовалась и насмешка, и некая тайная гордость.

— Я забронировал каток на весь день, — произнёс он спокойно, почти обыденно, как будто речь шла о чём-то незначительном. — Хотел, чтобы нам никто не мешал.

Её сердце на секунду пропустило удар, пальцы непроизвольно дрогнули. Ульяна резко вскинула взгляд, глядя на него в немом изумлении. Это признание заставило её почувствовать лёгкий холодок вдоль позвоночника — и не от мороза, а от того, что его поступки снова рушили привычные рамки.

Демид протянул ей ладонь. Его движение было уверенным, неторопливым, будто он знал, что она примет. Ульяна поколебалась лишь мгновение, а потом вложила свою руку в его руку. Их пальцы соприкоснулись, и от этого простого касания внутри у неё что-то дрогнуло.

Они поднялись со скамейки, сделали несколько шагов по гладкой поверхности и ступили на лёд. Коньки мягко заскользили, и в тот момент весь мир словно исчез.

Лёд принял её, как старого друга. Каждое движение рождалось естественно, тело помнило всё лучше головы. Ульяна разгонялась, закладывала виражи, легко уходила в повороты, то приподнималась на носки, то резко тормозила, оставляя за собой хрустящую крошку льда. В её жестах не было ни капли надрыва — только свобода, только та невесомая грация, что когда-то завораживала зрителей с трибун.

Она сделала несколько элементов подряд, и воздух будто вибрировал от напряжённой тишины. Демид держался чуть позади, позволяя ей раскрыться. Он следил за каждым её движением, его взгляд был прикован к ней, и в нём светилось нечто гораздо большее, чем просто интерес. Он восхищался. Он видел её такой, какой она боялась себя показывать — свободной, живой, по-настоящему красивой.

Резко затормозив, Ульяна остановилась рядом с ним. Щёки её горели румянцем, дыхание было сбивчивым, глаза сверкали от вспыхнувших эмоций.