Час дракона
Шрифт:
Город возник внезапно. Ощетинился частоколом панельных столбиков-двенадцатиэтажек, дыхнул перегаром смога и нехотя поглотил меня, одного из миллионов автокентавров. В бардачке осталось тысяча двести «зеленых». Для иных целое состояние, для других жалкая мелочишка.
Пора переодеваться. Кимоно на босу ногу в городе выглядит чересчур экстравагантно. Вы не пробовали покупать одежду в пять утра?
Я припарковался в стандартно-безликом дворе возле длиннющего жилого дома. Этакая Великая Китайская стена с окошками. Из домины-монстра нет-нет да и выходили один-два мрачных жителя. Ранние пташки спешат на работу.
Респектабельностью подобный народ не блещет. Трудящиеся побогаче еще нежатся в теплых постельках, а совсем уж преуспевающие, пожалуй, еще и не ложились.
Мимо моего микроавтобуса деловито дефилирует стайка мужичков. По всему видно, друг с дружкой незнакомых. Объединяет их лишь общий маршрут к станции метрополитена.
– Эй, мужики! – открываю дверцу. Голые пятки наружу, грудь нараспашку. – Мужики, на минуточку!
Стайка работяг замерла. Вид полуголого оболтуса в фордовском микроавтобусе того стоил.
– Мужики, тута такое дело, блин! Шофер я, блин! Приехал к бабе на хозяйской тачке, блин! Покатал ее, блин! Потом к ней, блин, пошли. Ейный мужик, блин, спортсмен, зараза! Она, сука, меня в евонные шмотки, блин, нарядила, а тута он, блин, вернулся, ну я, блин, еле успел смотаться, блин. Он, блин, каратист, блин!
Для собравшейся публики я пек блины достаточно складно. Поверили.
– Ну и че тебе надо? – спросил небритый детина с окурком сигареты, прилипшим к нижней губе.
– Мне ж, блин, к шефу нельзя ехать в таком виде! Уволит, блин! Во! – Я показал извлеченные из бардачка две сотенные бумажки. – Двести долларей, блин. Все, что есть, братки! Выручайте, продайте какую ни на есть одежонку поприличней, а, блин!
– Выручим! – На передний план выскочил маленький шустрый человечек. – У меня в дому шмотья немерено. Жди тута, ща принесу. Бабки давай!
– Не, принесешь, тогда дам.
– Догомонились! Жди…
Человечек шустро побежал к своей парадной. Остальные еще потоптались, покурили, да и пошли дальше, своим светлым путем.
Минут через десять я сидел за рулем угнанного «Форда», одетый в засаленный темно-синий плащ, размера на три меньше моего, в тесную желтую рубашку без двух пуговиц, галстук по моде 1973 года, с гигантским узлом, джинсы-варенки по щиколотку, писк весны – лета-85, и антикварные «фирменные» кеды китайского производства, растоптанные до полной безразмерности. Носков, к сожалению, не было.
– Красавец, – констатировал коротышка. – Кеды жалко. «Два мяча», фирма. Сейчас такие не купишь.
– За двести баксов купишь, – ответил я, прогревая мотор.
– Земляк! А может, меня до метро подкинешь? Все же, как ни крути, из-за тебя на работу опоздал, прораб башку оторвет!
– Извини, браток, спешу.
– Вот так зараза! Сделаешь человеку добро, а он…
Окончания гневной тирады я не услышал. Стесненный «секонд-хендом», я отчаянно крутил руль, вписываясь в тесноту дворовых дорожек.
Мой мини-слалом завершился в соседнем дворе. Здесь я безжалостно бросил железного коня, оставив в замке зажигания ключ с брелоком в виде черепа. Надеюсь, машину угонят достаточно оперативно. Кимоно было мною безжалостно порвано и брошено в мусорный бак близлежащей помойки.
Поймать мотор удалось лишь после того, как я догадался снять ядовито-зеленый галстук, поплотнее закутаться в плащ, скрыв от любопытных взоров канареечную рубаху и вооружив вскинутую в голосующем жесте руку стодолларовой банкнотой.
Водитель обшарпанного «Москвича» любезно согласился подбросить меня за сто долларов к дому госпожи Могилатовой. Купюрами более скромных достоинств, к вящей радости городского извозчика, я не располагал.
Дом Виктории Александровны Могилатовой даже с большой натяжкой невозможно сравнить с длиннющей многоквартирной громадиной, в которой обитал хозяин синего плаща и желтой рубашки.
Хотя оба сооружения и возводились примерно в одно и то же время, по схожим типовым проектам, но отличались они, как подлинник шишкинских «мишек» отличается от конфетного фантика с той же картинкой.
Девять этажей могилатовской башни притаились в тихом центре. Газоны, прилегающие к памятнику жилищной архитектуры эпохи позднего застоя, были заботливо ограждены, прополоты и дразнились клумбами. Раздражало отсутствие поблизости благоухающей помойки, и уж совсем выводила из себя чопорная чистота подъезда.
– Ты куда? – Бдительный консьерж в загончике возле лифта смерил меня презрительно-величавым взглядом. – Сюда нельзя, вали давай!
То, что я проник в подъезд, исправно набрав шестизначный (!) код, консьержа ничуть не смутило. Был он высок, могуч и носил, естественно, камуфляжную форму.
О великий Будда! Как мне надоели могучие, коротко стриженные особи в пятнистых костюмах!
– Послушай, парень, зачем ты вырядился в походно-полевую форму? Ты же в подъезде сидишь, а не на газонах прячешься. Объясни, будь другом.
Консьерж напрягся.
– Не понял…
– И не надо! Каждый одевается в соответствии со своим вкусом. Тебя, стражник почтовых ящиков, смущает мой плащик цвета южного неба и рубашечка цвета спелых бананов, так,да?
– Не понял я…
– Расслабься. Меня, как я только что объяснил, тоже смущает и, прости за откровенность, раздражает твой камуфляж, но…
– Слушай, ты! – Консьерж грубо вклинился в мой пространный монолог. – Закрой хавальник и вали отсюда, понял?
– Ну зачем же так грубо, дружок? А вдруг я тут живу?
– Такие, как ты, здесь не живут!
– Померли все, что ли?
– Не понял я…
Парнишка не на шутку завелся, засопел, полез за пазуху. Что там у него? Пистолет?
Так и есть, газовая пукалка.
– Убери ствол, родной. Насчет «померли» – это я сострил. На самом деле именно такие, как я, здесь и живут.