Цена Империи
Шрифт:
— Ну насчет Востока ты зря так! — возразил Плавт. — Вино у них неплохое и девки…
Глава четвертая
Корнелия Гордиана
Из бань Черепанов нагло удрал. Просто-таки бросил всю честную компанию, когда градус (алкогольный, а не температурный) пересек отметку, после которой о вечной дружбе говорить рано, о политике — поздно, зато самое время вызывать «массажисток». Оставил лучшего дружка своего Леху Коршунова в компании верхушки столичной «администрации»: префекта города Сабина и префекта претория Виталиана, коего подвыпивший Коршунов, хвастаясь полученными в боях за Рим и против оного шрамами, уже запросто звал Виталиком. «Виталик», кореш Максимина и, естественно, старый боец, тоже имел чем покозырять…
Оставив славное воинство веселиться в заарендованных целиком термах Тита, Черепанов тихонечко оделся, сунул в сумку шлем, принял из рук конюха дареного сарматского жеребца и поехал знакомой дорожкой к той, о которой мечтал. Ехал и думал: как странно — сколько лет они уже знакомы, килограммы папируса извели на письма, а вместе провели от силы часов двести. И больше года не виделись. Год — это много. Особенно для юной девушки. Особенно здесь, в великолепном, роскошном и, что греха таить, развратном имперском Риме. Тем более удивительно, что его Корнелия все эти годы жила как бы вне «светских» развлечений. Может, пример папаши, перетрахавшего чуть ли не всех патрицианок столицы, повлиял на нее отталкивающе… Нередки же и в семьях алкоголиков непьющие дети… Иногда Черепанов даже чувствовал некоторую вину: по местным понятиям, Корнелия уже давно должна была стать матроной и рожать маленьких патрицианчиков…
В прошлый свой приезд Черепанов пересекся-таки с ее папочкой, и они поговорили. На сей раз — на равных. Как легат с легатом. Черепанов, правда, официально числился не легатом, а префектом легиона, но это пустяки. Зато — лицо, приближенное к императору, увенчанное лаврами по самый гребешок. А вот легат Антоний Антонин Гордиан воинских лавров не стяжал. Не было у него полководческих талантов. Зато — благороднейшая кровь, единственный сын самого богатого патриция Рима. Короче, договорились. Подписали, как тут водится, «договор о намерениях». Корнелия, «моя маленькая Кора», как звал ее Геннадий, при сем не присутствовала. Ее согласия не требовалось, но оно, разумеется, было получено. Не такой уж Антоний Антонин тиран, чтобы выдать замуж единственную дочь против ее воли.
Затем папаша отбыл обратно в Карфаген, а Черепанов провел два прекрасных дня в обществе своей любимой. К большому обоюдному сожалению, в присутствии «компаньонки» и дальней родственницы Фотиды. Та Черепанову симпатизировала, но обязанности свои блюла строго. Два дня пролетели стрелой — и Черепанов уехал к месту службы. С письмом от своего будущего тестя к императору Максимину.
Не исключено, что именно благодаря этому письму, врученному лично и в надлежащее время, оба Гордиана остались наместничать в провинции Африка. По крайней мере так полагал Черепанов. Хотя — дело тонкое. Африка — вроде как не «императорская», а «сенатская» провинция, так что и проконсулов ее должен Сенат назначать [94] . В общем, политика, война и еще раз политика. И его любимая, юная и прекрасная, томящаяся в одиночестве и проводившая жаркое лето в душном городе в надежде, что, может быть, Геннадий сумеет ее навестить.
94
Во времена республики наместники провинций назначались Сенатом. Обычно это была кормушка для «отработавших» срок консулов. В эпоху империи часть провинций некоторое время оставалась под эгидой Сената, а часть — непосредственно императора. То же касалось и легионов, располагавшихся на территории провинции. Но постепенно императоры подмяли под себя все провинции. Африка оставалась последней из «подведомственных» Сенату.
На город уже спустились сумерки, когда Черепанов подъехал к воротам. Постучал в створки рукоятью хлыста.
— Завтра приходи! — пробубнили с той стороны. — Господа никого не ждут!
— Если ты, опарыш, сейчас же не отворишь, ты у меня дождешься! — посулил Черепанов.
Квадратное окошко в воротах приоткрылось, наружу высунулась рука с факелом и наполовину выбритая башка раба-привратника.
— Ну? — осведомился Черепанов, наклоняясь. — Узнал?
— Доминус! — воскликнул раб. — Ах! Уже открываю, уже!
Ворота залязгали, заскрипели, и через минуту Геннадий въехал внутрь.
— Закрывай! — скомандовал он.
— А… э… — Раб замешкался. — Ты один, что ли, доминус?
— Нет, со своим гением! — рявкнул Геннадий. — А ну пошли!
Последнее относилось к псам, которые с лаем бросились к всаднику — и тут же шарахнулись от копыт Черепановского сармата.
— Угомони их — и бди! — велел он привратнику. — Дорогу я сам найду.
В том, что Корнелия дома, он не сомневался, поскольку сразу по прибытии послал к ней одного из палатинских гонцов. И получил ответ.
— Геннадий, Геннадий… Я не понимаю… Мне страшно…
— Успокойся, моя девочка, что случилось, что такое? — Черепанов обнял ее, прижал к груди, чувствуя, как гнутся под его ладонями хрупкие плечи, нежное прикосновение губ к шее…
В темный, освещенный единственной масляной лампой атрий заглянула служанка. Увидела, что происходит, и исчезла.
— Что такое, моя маленькая? — Геннадий увлек ее к оконной нише, усадил на красный бархатный диванчик. — Что случилось?
Маленькая ладошка проникла под кирасу, запуталась в складках туники…
— Геннадий, мне так страшно!
— Кора, милая моя, не бойся, не бойся, я же с тобой… — Он гладил ее по голове, сминая завитые локоны — результат кропотливого труда искусной рабыни. Корнелии было все равно.
— Мне так страшно! Я получила письмо от отца… он… там у них… и здесь… как ты можешь служить такому чудовищу, Геннадий? — Она запрокинула голову: чудесные блестящие глаза. — Как ты можешь?
— Ну-ка погоди! — сказал Черепанов, беря в ладони милое заплаканное личико. — О ком ты говоришь?
— Как будто ты не знаешь? О нем, о твоем императоре! О Максимине!
— О нашем императоре Максимине! — строго поправил ее Черепанов. — А теперь перестань плакать, не дело это, когда благородная девушка, в которой течет кровь лучших родов Рима, причитает, словно простолюдинка! Соберись и скажи, кто тебя обидел? Клянусь всеми богами Рима, Кора, он об этом очень-очень пожалеет!
— Меня никто не обижал! — Корнелия сделала над собой усилие и перестала всхлипывать. — Меня — никто. Но то, что происходит…
— Где и что происходит? — терпеливо произнес Черепанов. — Говори толком. Ничего не бойся. Со мной в Риме четыре когорты легионеров и столько же конных стрелков. Префект Рима Сабин — мой добрый друг. Старший префект претория Виталиан — тоже. Что происходит и где? Я слушаю…
— Отпусти меня.
Корнелия отодвинулась, поправила складки платья, попыталась поправить прическу…
— Происходит страшное — и происходит везде, — почти спокойно проговорила она. — По всей империи. Я получила письмо от отца. Страшное письмо. Отец, он всегда был таким веселым, жизнелюбивым… никогда ничего не боялся… — Она всхлипнула. — А теперь он пишет: «Смерть ходит по нашей земле, и мы не смеем ей противиться: только ждать, когда она доберется до нас». Недавно прокуратор Августа [95] в Ливии прислал своих сборщиков в дом нашего родственника Гая Марулла. Они вынесли все, а самого Марулла избили так, что тот кашляет кровью. И ни дед мой, ни отец, проконсул и легат, ничего не могли сделать, потому что все творится именем императора и во имя Империи. У людей отнимают последнее, чтобы дикарь Максимин мог по-прежнему уничтожать таких же дикарей по ту сторону Данубия и убивать римских граждан — по эту. Так пишет мой отец, Геннадий. И я не могу ему не верить! Но ты служишь императору, а я знаю, знаю — ты честный гражданин! — воскликнула она с жаром. — Мир разделился. Даже здесь, в Риме, одни восхваляют Максимина Германика победителя, а другие поносят Максимина Фракийца, дикого варвара, кровожадного, как Калигула… Сенат…
95
Прокуратор — личный представитель Августа, занимавшийся финансовыми вопросами. Прокуратор Августа подчинялся только императору и контролировал деятельность наместника.