Броненосец
Шрифт:
Глава пятнадцатая
— Алло, Майло? Майло? Алло, Майло?
— Привет, мама. Я тебя слышу.
Мать позвонила ему на мобильник (это был его единственный телефонный номер, который знали родные). Лоример почувствовал, будто из его легких медленно выкачивается воздух: сейчас он услышит дурные новости. Он ехал на машине вдоль набережной, направляясь на запад, справа от реки; утро было ветреное, хотя не такое холодное, небо сплошь затянуто серыми облаками.
— Мам, все в порядке?
— Да, все прекрасно.
— Хорошо.
— Тебе Лобби еще не звонил?
— Нет.
— A-а… Есть грустная новость.
Значит, что-то со Слободаном, — это не так страшно.
— А что случилось?
— Твой отец этой ночью скончался.
— О, боже. Господи. — Он начал тормозить.
— Да. Тихо так, мирно. Просто благодать, Майло.
— Да, мам. А ты-то как?
— Да со мной все в порядке. Со всеми тоже. Ну, с девочками.
— Может… Может, мне сейчас заехать?
— А зачем? Его здесь уже нет. Его увезли.
Он почувствовал, как деревенеет лицо.
— Мам, я перезвоню попозже. Я сейчас по городу еду.
— Прости, что побеспокоила тебя, сынок. Пока.
Лоример замедлил скорость и, включив фары, заехал прямо на тротуар. Он подошел к каменной балюстраде, облокотился на нее и стал смотреть на бурые воды широкой реки. Река была полноводной, но здесь, на излучине, воды стремительно неслись на восток — к морю. Лоример хотел дать волю слезам, но они не желали течь. Ну вот, думал он, все кончено: Богдан Блок, да упокоится он с миром. Он глядел на Темзу и старался припомнить хоть одну глубокую мысль, какую-нибудь поэтическую строчку, но единственное, что приходило ему на ум, — это известные факты о Челсийской набережной (построена в 1871–1874 годах, обошлась в четверть миллиона фунтов, архитектор — Базалджетт), давным-давно вычитанные в какой-то книжке и оставшиеся в памяти. Бедный папа, думал он, несчастный старик: что за жизнь у него была последние десять лет, — совсем не жизнь. Может, это и была благодать — благодать для пятерых женщин, которые все эти годы за ним ухаживали, кормили его, одевали, мыли, передвигали по дому, будто комнатное растение. Зато, думал Лоример, можно утешаться воспоминанием о том, как хорошо было в тот день, когда они с отцом остались наедине и он держал отцовскую сухую и чистую руку в своей и чувствовал легкое ответное пожатие. Хоть какое-то утешение.
На одну из опор моста Альберт-Бридж натолкнулся дощатый ящик, а потом течение быстро потащило его вниз. Взгляд Лоримера жадно переключился на этот ящик, нагрузив его сентенциозной символикой: вот так и мы, как выброшенный хлам и мусор, швыряемые по волнам, спешим к нашей конечной цели, задерживаемся тут, шлепаемся там, застреваем и крутимся на месте, а потом перескакиваем через плотину, не в силах остановиться до тех пор, пока водоворот не увлечет нас к спокойному устью, впадающему в открытое море, безбрежное и бесконечное…
Дощатый ящик стукнулся боком, оказался подхвачен потоком и проплыл прямо под Лоримером, ударяясь о камни набережной. Он прочел буквы товарного клейма на боку ящика: «Chateau Cheval Blanc 1982». Только в Челси, подумал Лоример, бывает хлам — и хлам.
280. Диэтиламид лизергиновой кислоты.Однажды я спросил Алана, не могут ли мои проблемы с чутким сном, избыток у меня «быстрого» сна и неустойчивость сна, являться признаком невроза, какого-то глубокого нераспознанного умственного расстройства, ну, или надвигающегося умственного срыва.
«Мне кажется, это не твой случай, — ответил Алан, сильно нахмурившись. — Нет, я думаю, ответ надо искать в другом месте. Правда, люди, находящиеся в депрессии, спят меньше, но у них зато мало сна с БДГ, — и это часто считается доказательством того, что сон с БДГ каким-то таинственным образом совершенно необходим нам для полного здоровья, как будто на глубинном физиологическом уровне у нас есть потребностьв сновидениях». Он умолк. «Существует только один наркотик, который, по всей видимости, вызывает у человека „быстрый“ сон, — это диэтиламид лизергиновой кислоты, или попросту ЛСД, как его чаще называют. Ты пробовал когда-нибудь ЛСД?»
«Всего один раз».
«Ну и как?»
«Это изменило всю мою жизнь».
Книга преображения
По словам Флавии Малинверно, фильм, в котором она снималась, — «Зловещая фиеста» — был «очень вольным переложением» романа Перси Уиндема Льюиса (писателя, о котором Лоример ничего не знал). Пока Лоример искал место для стоянки неподалеку от пустой больницы в Чизуике, где происходила основная часть съемок, и припарковывал свою «тойоту» ржавевшую на глазах, — ему пришло в голову, что такое название вполне подошло бы для его автобиографии, взбреди ему когда-нибудь в голову ее написать, — так точно оно передавало дух последних нескольких недель его жизни. Он побрел к больнице мимо беспорядочных рядов грузовиков, обшарпанных автобусов, домиков на колесах и группок людей в анораках и ветровках, которые болтали между собой и пили что-то из полистироловых стаканчиков; все эти приметы ясно говорили о том, что где-то поблизости снимается кино. Праздный заторможенный вид этих людей, свидетельствовавший о покорном бездействии, напомнил Лоримеру труппу бродячего цирка в ожидании очередного переезда, или колонну не самых бедных беженцев, которые уже несколько дней ждут на дорожном КПП, пока чиновники и полиция спорят, пропускать ли им через границу эту пеструю толпу.
Дрожавший от холода молодой парень, одетый совсем не по погоде — в свитер и бейсболку, с хлюпающим носом и переносной рацией, — спросил у Лоримера, не может ли он чем-нибудь ему помочь. Лоример когда-то проводил экспертизу в одной киностудии, и ему несколько раз доводилось околачиваться на съемках фильмов, так что он знал волшебное слово, которое открывало любую дверь.
— «Эквити» [27] , — произнес он.
— Актеры в главном здании, — сообщил ему парень, громко сопя и сглатывая. — Увидите там указатели.
27
Профсоюз актеров в Великобритании.
Лоример пошел вслед за змеящимися черными кабелями толщиной с его руку к полукруглой площадке, ко входу с величественными колоннами, и вошел через главные двери. Холл был ослепительно освещен огромными дуговыми лампами, нацеленными на внушительную центральную лестницу, которая поднималась и разделялась надвое у дальней стены, утопая в цветах, будто по случаю бала или свадьбы. Там стояло множество людей, и все глазели на женщину, возившуюся с цветами, и на мужчину с пылесосом в руке, вычищавшего из ковра последние соринки и пылинки. Откуда-то доносился энергичный стук молотка. Лоример был здесь единственным человеком в костюме и потому по контрасту бросался в глаза среди кожано-замшевой толпы, среди одежды для непогоды и отдыха.
К нему подошла проворная молодая женщина в наушниках и с полистироловым стаканчиком в руке.
— Могу я вам чем-нибудь помочь?
— «Эквити» — ответил Лоример.
— Актеры там, — сказала она, махнув рукой в сторону нарядного дверного проема.
Лоример послушно направился туда, пройдя мимо длинного, футов в тридцать, наскоро сколоченного стола с кучей вазочек и тарелок, подносов и корзинок со всякой калорийной едой. У стола стояли люди, что-то пробовали, жевали, прихлебывали, чавкали и ждали. Он услышал, как какой-то мужчина прокричал: «Прибей эту блондинку, Джим!» — но никто не среагировал на его крик.
Флавия рассказывала, что этот фильм — романтическая комедия. Глядя на антураж соседней комнаты, Лоример вдруг догадался, что именно там она должна произнести свою бессмертную фразу о коварном Тимоти. Там стоял полированный обеденный стол с шестнадцатью стульями, накрытый для основательной трапезы, судя по рядам серебряных приборов. Еще какие-то люди протирали стеклянные бокалы и поправляли цветочные украшения посреди стола. За этой сценой находилась комната с высоким потолком, должно быть, бывшая больничная палата, разделенная посередине столиками для переодевания, освещенными лампочками, и рядами вешалок. Здесь Лоримеру встретились первые актеры — мужчины и женщины в вечерних туалетах 20-х годов, с нарядными прическами, свежей губной помадой и в драгоценностях; они критически оценивали свою внешность, делая множество поляроидных снимков.